The following text is not a historical study. It is a retelling of the witness’s life story based on the memories recorded in the interview. The story was processed by external collaborators of the Memory of Nations. In some cases, the short biography draws on documents made available by the Security Forces Archives, State District Archives, National Archives, or other institutions. These are used merely to complement the witness’s testimony. The referenced pages of such files are saved in the Documents section.

If you have objections or additions to the text, please contact the chief editor of the Memory of Nations. (michal.smid@ustrcr.cz)

Alimpijada (Олимпиада) Aliaškievič (Олешкевич) (* 1930)

• родилась 30 января 1930 г. в деревне Уборки Гомельской области БССР

• начало войны застала в Кориневке, пережила немецкую оккупацию, жила в лесу

• в 1947 г. окончила школу в Уборках

• окончила Медицинское училище в Гомеле

• работала фельдшером в деревнях: Круговичи, Гансовичи, Хотыничи, Раздяловичи, Напы

• окончила курсы физиотерапевтов в Бобруйске

• работала физиотерапевтом в Минске

• вела общественную работу — выступала с рассказами о войне в библиотеке

Českojazyčná verze textu následuje po ruskojazyčné verzi:

Мы сгребали человеческий пепел руками

Олимпиада Олешкевич (ур. Кошалова) родилась 30 января 1930 г. в деревне Уборки Лоевского района Гомельской области тогдашней Белорусской ССР в крестьянской семье. Отец Марк Парфенович Кошалов, не грамотный, работал в колхозе. Мать Евдокия Степановна Кошалова была домохозяйка, заботилась о четырех детях.

Из крестьян в рабочие

В 1932 г. отец Олимпиады поступил обжигальщиком на Кориневский кирпичный завод под Гомелем. Завод был в лесу на месторождении глины, рядом был построен многоквартирный дом на 32 семьи для рабочих.  

Завод был небольшой, детского сада не было, и дети придумывали себе игры. Они купались под струями теплой воды, которую из прессовочного цеха завод сбрасывал по трубам в карьер. В соседнем Ленинском лесничестве в озере собирали черные водяные орехи — брат ложился на плот и багром доставал орехи со дна, дома их варили и ели. Олимпиада ходила к отцу на завод, смотреть, как работает огромная печь. Дружила Аллой Бень, внучкой директора завода Ивана Доминиковича и его жены Варвары Семеновны.

Олимпиада пошла в школу в поселке Новобелицы. Старший брат учился в школе в Гомеле, но родители его тоже перевели в Новобелицы, чтобы заботился о сестре. В школу ездили на поезде — для учеников был отдельный вагон и бесплатный проездной билет на год. Зимой отец приносил Олимпиаду к поезду в одеяле. И так же забирал. Когда Олимпиада подросла, то обратный путь из школы домой в Кориневку они проделывали с друзьями по шпалам.

Олимпиада ходила с мамой на завод на подработку. Они загружали вагоны кирпичом. Рабочей силы не хватало, и директор просил помочь домохозяек. «Я, брат, старшая сестра — мы подносили кирпичи, а мама их укладывала в вагоне. Маме было из чего давать нам деньги на кино и конфеты».

Начало войны — поиск спасения

На прогулке с детьми мать заметила высоко в небе белые дымки от самолетов. Обычно самолеты летели низко — рядом с рабочим городком был аэродром. «Когда мы вышли на площадь, у столба с радио-тарелкой стояла толпа людей. Шло сообщение, что без объявления войны на нас напала гитлеровская Германия».

В ту же ночь бомбили Гомель. В рабочем поселке началась паника. Директор кирпичного завода собрал людей в подвале жилого дома и приказал не зажигать свет, не вывешивать белье, заклеить окна и каждому выкопать убежище в лесу. Гражданское население готовили к эвакуации, но не хватало транспорта. Директор завода давал лошадей. Отец Олимпиады, и их сосед по дому, погрузили семьи на подводы, и двинулись в деревню. «Выехали на дорогу. Рядом была железнодорожная станция. Что там творилось! Шли солдаты, ревели коровы, плакали дети. А вверху бились самолеты. А потом вдруг взрыв огромной силы — это подбитый самолет упал в лес».

Ехали двое суток. Заехали в деревню к родственникам соседа. Тут еще не было войны. Решили остаться. Вырыли земляное укрытие. Сделали запасы картошки. В хате было тесно — шесть взрослых и восемь детей. Спали вповалку, ели за одним столом — картошку и жареное сало. 

Однажды низко над деревней пролетели немецкие самолеты. Директор колхоза поднял ружье в сторону самолета. Тогда самолет развернулся и сбросил бомбу. «Мы уже убежали в сени. Звон летящей бомбы до сих пор стоит у меня в ушах. Мне показалось, что она упала под дверь и не разорвалась. Но она разорвалась, людей не повредила, только лошадь ранило».

Под утро разразился страшный грохот. Спрятались в земляном укрытии. «А потом наступила такая тишина, что можно было оглохнуть. В укрытии нечем было дышать, и я открыла лаз. Увидела, как идут два немца — один высокий худой, другой толстый — обвитые ремнями, с  автоматами. От страха я потеряла сознание». Фронт двигался дальше и немцы в деревне не задержались.

Отец Олимпиады с товарищем отправились в Кориневку посмотреть, что стало с заводом. Когда вернулись, то рассказали, что дом, в котором они жили, был завален трупами людей, в лесу было много убитых солдат. Мужчины вырыли могилы и похоронили людей.

Немцы запустили завод в эксплуатацию. Семья Кошаловых вернулась в Кориневку. Рабочим выдавали 500 грамм хлеба на работающего, и 250 грамм на иждивенца. «Но этот хлеб был с керосином. Наши, когда отступали — залили муку керосином, крахмал скипидаром. Мы крахмала набрали, мама его  вымачивала и варила лапшу, блинчики пекла — воняло, но ели, есть хотелось». Отец пошел работать на завод из-за хлебного пайка. Но работал не долго. Во время ночной смены к нему пришли из леса представители подпольного обкома партии. Они предупредили Марка Парфеновича, что на врага работать не надо и ему лучше уехать.

1942 год — партизанская зона, жертвы

В марте 1942 г. семья на подводе приехала в деревню Уборки, где у них был родительский дом. Уборки находились в партизанской зоне, и партизанский отряд размещался по домам деревенских жителей.

В деревне им выделили гектар земли, люди поделились семенами, партизаны дали лошадь. В их доме жило пять партизан. Три белоруса, один москвич, один со Смоленска – власовцы, которые перешли в партизаны. Партизанский отряд вел бои. Они освободили от немцев соседнюю деревню.

Немцы появлялись в Уборках время от времени. Они провели перепись жителей. Молодых парней агитировали поступать в полицию. Тех, кто отказался — арестовали и закрыли в коморке в здании школы. Ночью местные жители сообщили партизанам, что молодежь арестовали. Партизаны развязали бой, молодежь освободили и забрали в отряд.  

Немцы арестовывали коммунистов по доносам. Так были арестованы родственники мамы Олимпиады. Дочь ее брата была еще до войны замужем за председателем райисполкома, и хотя они были разведены, но ее и пятилетнего сына Владимира забрали. Выдали немцам и папиного двоюродного брата, сыновья которого были в партизанах. Их и многих других привели в колхозный сад. «Там стояла сторожка. Немцы ставили людей на порог и стреляли, они падали в сторожку. Всех расстреляли и подожгли сторожку. И оставили часовых. Когда немцы уехали, мы — дети — побежали туда на пепелище. Мы взяли коробку и руками сгребали пепел в эту коробку. А после войны там поставили памятник».

Олимпиада вспоминает, что спать ложились не раздеваясь. Когда слышали шум машин, убегали в кусты на огороде, а потом в лес. Пока немцев в деревне не было — работали на полях.

В деревне прошел слух, что немцы будут сжигать деревни, где были партизаны. Отец собрал повозку и повез семью в деревню Беражи Речицкого района. Там остановились на ночлег.

Рано утром деревню окружили немецкие танки. Немцы сгоняли людей для отправки в Германию. Отец положил на дно повозки старшего брата Олимпиады (1926 г.р.), забросал его тряпьем, а Олимпиаду с младшей сестрой посадил сверху. Немцы погнали обозы с людьми. Проходили и через деревню Ухваты. Олимпиада всю дорогу плакала. «Немец меня утешал: “Не плачь девочка, в Германии будешь суп кушать ”». Маме удалось незаметно отделиться от обоза и убежать.

Когда обоз сделал остановку у больницы, и немецкий охранник отошел — из ближайшего дома выбежала женщина, она схватила с обоза маленькую сестру Олимпиады и сказала Олимпиаде бежать — она спрятала девочек в своем доме.

Потом обозы пригнали на колхозный двор — там уже было много людей и скота с разных деревень. В этой неразберихе старшему брату Олимпиады удалось перебежать через дорогу и спрятаться во ржи.

Отца Олимпиады немцы назначили погонщиком скота в Германию. Этой же ночью  отцу удалось убежать. Семья собралась дома.

На следующий день немцы подожгли восемь деревень: Карповка, Малиновка, Хатки, Лесуны, Беражистые, Кузьминка… «Мы стояли на улице, была страшная жара, а солнца не было видно из-за дыма. Был только страх. Немцы сказали отойти в сторону старым и больным. Они их затолкали в гумно и подожгли. Нашего зятя дедушка там сгорел».  

1943 год — отступление немцев

Немцы начали присылать на отдых свои части. Во дворе дома Кошаловых они расположили полевую кухню для солдат. Олимпиада чистила картошку для немцев, отец колол дрова.

Родственник сообщил маме, что немцы будут увозить в Германию молодых девушек. «Мама разбудила меня ночью, говорит, беги в Беражистую — в сожженной деревне люди, которым удалось выжить, вырыли землянки, в которых жили. Я побежала, даже не оделась, как надо. Бежала всю дорогу. В Беражстой встретила папиного брата — его невестка в лесу родила мальчика, и он пришел в деревню, чтобы взять какие-нибудь тряпки на пеленки». Он забрал Олимпиаду с собой в лес.

Место в лесу называлось Заячьим островом — вокруг было болото. Остров охраняли партизаны. Тут Олимпиада встретилась со своим братом. Партизаны отбили у немцев угнанный скот и дали в деревне клич, чтобы разобрали своих коров. «Наша корова застряла в болоте, ее зарезали. И папе дали справку, что зарезали корову». Ночью на Заячий остров родители принесли Олимпиаде и брату еду и одежду.

На утро остров начали окружать немцы. Люди наскоро закопали вещи в листьях. И побежали. Самолет летел — падали, вставали и дальше бежали. К вечеру дошли до непроходимого болота. Натаскали сена, легли спать прижимаясь друг к другу — уже были заморозки. Ночью всех разбудили — нашли проводника, который повел людей через болото. Лошадь вели под уздцы, чтобы не соскочила. А воз перетянули на руках.

Шли всю ночь, утром пришли к партизанам. У партизан была баня — детям дали выкупаться. Дальше перешли еще одно болото. И стали рыть землянки. Дядя Олимпиады построил курень — помещение без крыши, посередине костер, вокруг которого все спали. Добровольцы ходили в сожженные деревни выкапывать картошку. Но вскоре немцы там поставили проволочное заграждение и повесили на него колокольчики.

Немцы подтянули орудия к болоту и начали обстреливать. «Мы бежали вглубь леса. Там заново выкопали курень, сделали землянку. Три месяца не раздевались, не мылись. Женщины снимали рубашки, крутили их над костром, чтобы вши выпадали».

27 ноября утром пронесся крик: «Немцы, немцы!» Олимпиада выбежала из землянки и увидела шеренгу немцев, один из них держал гранату наготове. «Я села под деревом. На меня не обратили внимания. Немцы уже отступали и сбились с пути. Они помогли женщине, которая увязла в болоте, и она им показала дорогу». После обеда того же дня пришли советские разведчики и сказали, что можно возвращаться в деревню. Начали путь в деревню. В лесу было много брошенной техники — танки, машины. Горело болото.

Дом после немцев

Пришли с братом домой. Угол дома был разбит снарядом, окна и двери вырваны, забор исчез. «Дверь была завешена одеялом. Отвернули это одеяло — а посреди хаты горит костер, стоит котелок, что-то варится и сидит наш папа, борода до пояса. Грязный, черный».

В деревне разместилась советская часть. У Кошаловых в доме жили уже знакомые солдаты из Москвы и Смоленска. Отец собрал доски с укреплений и настелил пол. «Началась наша жизнь. Ни курицы, ни кота, ни одежки. В бочке было льняное семя. Мы с мамой ходили копать картошку. Картошка была промерзшая, сладкая. Все равно, картошки наварим, семя натрем, подсолим. В картошку макаем семя, едим и водой запиваем».

В деревне началась эпидемия тифа. У дяди Олимпиады от тифа умерли жена и 18-летняя дочь. От тифа умерли двоюродные сестры мамы. «Папа раздавал доски на гробы. Мама ругала — нам не останется. Папа говорил, нам не надо. И мы все остались живы».

Весной, когда еще лежал снег, Олимпиада с отцом выкопали сундук, в нем была спрятана пшеница. Эта пшеница спасла им жизнь.

Олимпиада пошла в школу. Все дети были побриты наголо.

Старшего брата призвали в армию, он был ранен и до конца войны был в госпитале, служил семь лет до 1951 года.

Отец работал в колхозе. Паспортов не давали, чтобы люди из колхоза не уезжали.

После войны

Олимпиада в 1947 г. окончила школу и затем окончила Гомельское медицинское училище. Училась на отлично, преподаватели ее прочили в институт. Но Олимпиада решила работать — хотела скопить денег, купить одежду. По распределению она два года работала фельдшером-лечебником в деревне Круговичи Пинской области.

Вышла замуж и переехала к мужу в деревню Гансовичи. Муж Иван Григорьевич Олешкевич работал в райкоме партии в сельхоз отделе. Родились дочери Лариса и Тамара.

Мужа Олимпиады назначили председателем колхоза Хотыничи. «Муж принял колхоз в ужасном состоянии. Крыши были ободраны на корм скоту, ни одной машины, семян никаких, полей нет, сено в болоте косили».

Раздяловичи: Доктора приехали — спасайся

Семь лет Олимпиада работала фельдшером в Хотыничах. «Там было очень тяжело работать — грязь, вши, чесотка. Там я видела, как женщины умирают в родах. Как приносят мертвых детей с хуторов». Но еще труднее было обслуживать соседний хутор Раздяловичи. 

В Раздяловичи ехала группа медиков — там была большая заболеваемость и смертность. Надо было вести санитарно-просветительную работу и делать прививки, чего население всячески избегало. «По деревне разносился крик “Доктора приехали” и местные убегали в кусты, только лоза трещала. Мы ходили по хатам, а людей не заставали».

Муж вывел колхоз Хотыничи в миллионеры. После присоединения к колхозу хутора Раздяловичи, все счета объединили, и колхоз опять обнищал.

Фельдшер в Напах

Мужа Олимпиады назначили председателем Напского сельсовета. Олимпиада там работала в фельдшерско-акушерском пункте 22 года. Обслуживала три деревни, 850 человек, и каждый месяц должна была проверять три магазина, детский сад, две школы, две фермы и мехдвор.

Обходила хутора пешком. Культуры в деревнях не было — мусор выбрасывали на улицу. Олимпиада организовала санитарные посты. На каждые десять дворов назначила ответственного за санитарное состояние. Вывешивала на домах таблички «Дом образцового санитарного состояния». Организовала колхозную и школьную  санитарные дружины. Они собирали людей по спискам на прививки и флюорографию. Организовала в деревнях безвозмездное донорство. Ее работа была оценена наградами, она встречалась с министром здравоохранения.

Минск

Олимпиада получила квартиру в Минске. Она окончила курсы физиотерапевтов в Бобруйске. Работала физиотерапевтом еще семь лет после выхода на пенсию.

Старшие брат и сестра Олимпиады жили в Гомеле, и в 1986 г. умерли от последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

После Чернобыльской аварии Олимпиада ездила в родную деревню Уборки на могилу отца, это в пяти км от зоны аварии. Ездила и в зону аварии деревню Карповка, где похоронены родственники. «На всю деревню там жили только дед и баба. Трава до пояса, лекарственные травы растут — а нельзя их собирать. Мы покрасили ограду, сходили к памятнику сожженным жителям. А когда приехали домой, нас рвало от отравления радиацией».

Дочери Лариса и Тамара — обе стали врачами. Правнуки Олимпиады сейчас уже студенты института. За свою долгую жизнь Олимпиада благодарит своих дочерей — они заботятся и лечат. А когда дочерей хвалят пациенты, они отвечают, что доброта и радетельность им достались от мамы.

До недавнего времени Олимпиада вела общественную работу — выступала с рассказами о войне в городской библиотеке. Помогала в церкви — белила стены, убирала. Олимпиада много вяжет и вышивает, и выставляет свои вышивки на выставках. Сейчас без посторонней помощи ей трудно выходить из дома.

 

Česká verze:

Hrabali jsme lidský popel rukama

Alimpijada Aliaškievič (v přepisu podle ruštiny Olimpiada Oleškevič) (rozená Kašalava) se narodila 30. ledna 1930 ve vesnici Uborki v Lojeuském okresu Homelské oblasti tehdejší Běloruské SSR v rolnické rodině. Otec Mark Parfianovič Kašalau byl negramotný, pracoval v kolchozu. Matka Jeudakija Sciapanauna Kašalava byla v domácnosti a starala se o čtyři děti.

Od rolníků k dělníkům

V roce 1932 začal Alimpijadin otec pracovat v Karynieuské cihelně nedaleko Homelu jako vypalovač. Závod byl umístěn v lese u ložiska hlíny a v jeho blízkosti byl postaven bytový dům pro třicet dva rodin dělníků.  

Továrna byla malá, nebyla tu žádná školka a děti si samy vymýšlely hry. Koupaly se pod proudy teplé vody, kterou závod vypouštěl potrubím z lisovny do lomu. V sousedním Leninském lesnictví sbírali v jezeře černé vodní ořechy (plody vodní rostliny kotvice plovoucí). Bratr si lehl na vor a vytahoval ořechy ze dna hákem, doma je vařili a jedli. Alimpijada chodívala za otcem do továrny dívat se, jak pracuje ohromná pec. Kamarádila se s Alou Bien, vnučkou ředitele závodu Ivana Daminikaviča a jeho ženy Barbary Siamionauny.  

Alimpijada chodila do školy v obci Navabielica. Její starší bratr chodil do školy v Homelu, ale rodiče ho převedli také do Navabielice, aby se staral o sestru. Do školy jezdili vlakem. Žáci měli vyhrazený samostatný vagon a měli roční jízdenku zdarma. V zimě nosil otec Alimpijadu k vlaku v dece a stejným způsobem ji také vyzvedával. Když Alimpijada povyrostla, tak zpátky ze školy chodili s kamarády domů do Karynieuky po pražcích.

Alimpijada chodila s matkou do továrny na přivýdělek. Nakládaly cihly na vagony. Pracovních sil byl nedostatek, tak ředitel požádal o pomoc ženy v domácnosti. „Já, bratr a starší sestra jsme nosili cihly a maminka je skládala do vagonu. Měla nám pak z čeho dávat peníze na kino a na bonbony.“

Začátek války – hledání záchrany

Na procházce s dětmi si matka všimla bílého kouře z letadel vysoko na obloze. Letadla zde obvykle létala nízko – nedaleko dělnického městečka bylo letiště. „Když jsme došli na náměstí, stál u sloupu s rozhlasem dav lidí. Vysílali zprávu, že nás bez vyhlášení války napadlo hitlerovské Německo.“

Ještě téže noci bombardovali Homel. V dělnické osadě vypukla panika. Ředitel cihelny shromáždil lidi ve sklepě obytného domu a nařídil nerozsvěcet světla, nevyvěšovat prádlo, zalepit okna a každý si měl vykopat v lese úkryt. Civilní obyvatelstvo připravovali na evakuaci, ale chyběly dopravní prostředky. Ředitel továrny dal koně. Alimpijadin otec a jejich soused naložili rodiny na povozy a vypravili se do vesnice. „Vydali jsme se na cestu.  Nedaleko bylo nádraží. Co tam se dělo! Vojáci chodili, bučely krávy, plakaly děti. A nad hlavami bojovala letadla. A pak najednou obrovská exploze – to do lesa spadlo sestřelené letadlo.“

Jeli dva dny. Dojeli do vesnice k sousedovým příbuzným. Tady ještě žádná válka nebyla. Rozhodli se tam zůstat. Vykopali si podzemní úkryt. Udělali si zásoby brambor. V domě bylo těsno, bylo tam šest dospělých a osm dětí. Spali přitisknutí jeden na druhého, jedli u jednoho stolu – brambory a smaženou slaninu. 

Jednou německá letadla přeletěla nízko nad vesnicí. Ředitel kolchozu zvedl pušku směrem k letadlu. Tehdy se letadlo otočilo a shodilo bombu. „Už jsme utíkali do úkrytu. Zvuk letící bomby mi stále zní v uších. Zdálo se mi, že spadla pod dveře a nevybuchla. Ona ale vybuchla, i když lidem neublížila. Zranilo to jenom koně.“

Nad ránem se ozval strašlivý hřmot. „Schovali jsme se v podzemním úkrytu. A pak nastalo takové ticho, že by člověk ohluchl. V úkrytu se nedalo dýchat, a tak jsem otevřela průlez. Uviděla jsem dva Němce, jednoho vysokého a hubeného, druhého tlustého, obmotané opasky, se samopaly. Omdlela jsem strachem.“ Fronta postupovala dál a Němci se ve vesnici dlouho nezdrželi.

Alimpijadin otec s přítelem se vypravili do Karynieuky, aby zjistili, co se stalo s továrnou. Když se vrátili, řekli, že dům, ve kterém bydleli, je zavalen mrtvolami lidí a že v lese je mnoho mrtvých vojáků. Muži vykopali hroby a ty lidi pohřbili.

Němci uvedli továrnu do provozu. Rodina Kašalavych se vrátila do Karynieuky. Dělníci dostávali pět set gramů chleba na pracujícího a dvě stě padesát gramů na závislou osobu. „Ale ten chléb byl s petrolejem. Naši, když ustupovali, polili mouku petrolejem a škrob terpentýnem. Nasbírali jsme škrob, maminka ho namáčela a vařila nudle, dělala lívance… Smrdělo to, ale jedli jsme, měli jsme hlad.“ Otec šel pracovat do továrny kvůli přídělu chleba. Netrvalo to však dlouho. Během noční směny za ním z lesa přišli zástupci podzemního výboru strany. Varovali Marka Parfianoviče, že by neměl pracovat pro nepřítele a měl by raději odejít.

Rok 1942 – partyzánská zóna, ztráty na životech

V březnu 1942 přijela rodina na voze do vesnice Uborki, kde měli otcovský dům. Uborki se nacházely v partyzánské zóně a partyzánský oddíl byl rozmístěn v domech vesničanů.

Ve vesnici dostali hektar půdy, lidé se s nimi podělili o osivo, partyzáni jim dali koně. V jejich domě žilo pět partyzánů. Tři Bělorusové, jeden Moskvan a jeden ze Smolenska – Vlasovci, kteří přešli k partyzánům. Partyzánský oddíl bojoval v bitvách. Osvobodili sousední vesnici od Němců.

Němci se v Uborkách objevovali čas od času. Provedli sčítání obyvatel. Mladé muže agitovali, aby se dali k policii. Ty, kteří odmítli, zatkli a zavřeli do zvláštní komory v budově školy. V noci místní obyvatelé informovali partyzány o zatčení mladíků. Partyzáni svedli boj, mladíky osvobodili a odvedli k oddílu.  

Němci na základě udání zatýkali komunisty. Takto byli zatčeni příbuzní Alimpijadiny matky. Dcera jejího bratra byla ještě před válkou provdána za předsedu okresního výkonného výboru, a přestože byli rozvedeni, byla i se svým pětiletým synem Uladzimirem odvedena. Otcova bratrance, jehož synové byli v partyzánském oddílu, také vydali Němcům. Spolu s mnoha dalšími byli odvezeni na kolchozní zahradu. „Tam byl strážní domek. Němci stavěli lidi na práh, vystřelili a oni spadli dovnitř. Postříleli je všechny a domek zapálili. A nechali tam hlídky. Když Němci odešli, my, děti, jsme běžely na spáleniště. Vzali jsme krabici a rukama jsme do ní shrabali popel. Po válce tam postavili pomník.“

Alimpijada vzpomíná, že chodili spát, aniž by se svlékali. Když uslyšeli hluk motorů, utíkali do křoví na zahradě a pak do lesa. Když Němci byli mimo vesnici, pracovali na polích.

Ve vesnici se proslýchalo, že Němci budou vypalovat vesnice, kde jsou partyzáni. Otec vzal povoz a odvezl rodinu do vesnice Bieražy v Rečyckém okrese. Tam zůstali přes noc.

Brzy ráno vesnici obklíčily německé tanky. Němci shromažďovali lidi pro odsun do Německa. Otec položil na dno povozu staršího bratra Alimpijady (narozeného v roce 1926), naházel přes něj nějaké hadry a nahoru posadil Alimpijadu a její mladší sestru. Němci organizovali konvoje povozů s lidmi. Projížděli také vesnicí Uchvaty. Alimpijada celou cestu plakala. „Němec mě utěšoval: Neplač, děvče, v Německu budeš mít polévku.“ Matce se podařilo nepozorovaně oddělit od konvoje a utéct.

Když konvoj zastavil u nemocnice a německý strážný odešel, z nedalekého domu vyběhla žena, vytáhla Alimpijadinu malou sestru z vozu a Alimpijadě řekla, ať utíká. Schovala dívky ve svém domě.

Pak s povozy přijeli na kolchozní dvůr. Tam už bylo mnoho lidí a dobytka z různých vesnic. V tomto zmatku se staršímu bratrovi Alimpijady podařilo přeběhnout přes cestu a schovat se v žitě.

Alimpijadina otce Němci určili jako honáka dobytka do Německa. Ještě téže noci se mu podařilo uprchnout. Rodina se sešla doma.

Následujícího dne bylo Němci zapáleno osm vesnic: Karpauka, Malinauka, Chatki, Liasuny, Bieražystyja, Kuzminka… „Stáli jsme venku. Bylo strašné horko a kvůli kouři nebylo vidět slunce. Němci přikázali starým a nemocným ustoupit stranou. Zatlačili je do stodoly a podpálili. Uhořel tam dědeček našeho zetě.“  

Rok 1943 – ústup Němců

Němci začali posílat své jednotky na odpočinek. Na dvoře domu Kašalavych zřídili polní kuchyni pro vojáky. Alimpijada škrábala brambory pro Němce, otec štípal dřevo.

Jeden příbuzný řekl mé matce, že Němci budou odvážet mladé dívky do Německa. „Máma mě v noci vzbudila a řekla mi, abych utíkala do Bieražysté. Lidé, kterým se podařilo přežít, si ve vypálené vesnici vykopali zemljanky, ve kterých žili. Utíkala jsem, ani jsem se pořádně neoblékla. Běžela jsem celou cestu. V Bieražysté jsem potkala otcova bratra – jeho snacha v lese porodila syna a on přijel do vesnice pro nějaké hadry na pleny.“ Vzal Alimpijadu s sebou do lesa.

Tomu místu v lese se říkalo Zaječí ostrov – byla kolem něj bažina. Ostrov střežili partyzáni. Zde se Alimpijada setkala se svým bratrem. Partyzáni sebrali Němcům ukradený dobytek a rozhlásili ve vesnici, aby si lidé rozebrali své krávy. „Naše kráva uvízla v bažině, tak ji podřízli. A tatínek dostal potvrzení, že kráva byla poražena.“ V noci rodiče na Zaječí ostrov přinesli Alimpijadě a bratrovi jídlo a oblečení.

Ráno začali ostrov obkličovat Němci. Lidé spěšně zahrabali své věci do listí. A utíkali. Letělo letadlo – spadli, vstali a běželi dál. K večeru došli k neprostupné bažině. Nanosili seno a ulehli ke spánku přitisknutí jeden k druhému – už začínaly mrazíky. V noci všechny probudili, protože našli průvodce, který je provedl bažinou. Koně vedli na uzdě, aby nemohl skočit. A vůz přetáhli ručně.

Šli celou noc a ráno došli k partyzánům. Partyzáni měli baňu a děti se mohly vykoupat. Pak přešli ještě jednu bažinu. A začali kopat zemljanky. Alimpijadin strýc postavil „kurten“, chýši bez střechy, kde uprostřed bylo ohniště, kolem kterého všichni spali. Dobrovolníci chodili do vypálených vesnic kopat brambory. Němci tam ale brzy postavili drátěný plot a zavěsili na něj zvonky.

Němci přitáhli k bažině děla a začali je ostřelovat. „Utekli jsme hlouběji do lesa. Tam jsme znovu vyhrabali ‚kurten‘, udělali zemljanku. Tři měsíce jsme se nesvlékali, nemyli. Ženy si sundávaly košile a mávaly jimi nad ohněm, aby vypadly vši.“

Ráno 27. listopadu se ozval křik: „Němci, Němci!“ Alimpijada vyběhla ze zemljanky a uviděla řadu Němců, z nichž jeden držel v ruce připravený granát. „Posadila jsem se pod strom. Nevěnovali mi pozornost. Němci již ustupovali a zabloudili. Pomohli jedné ženě, která uvízla v bažině, a ona jim ukázala cestu.“ Odpoledne téhož dne přišli sovětští rozvědčíci a řekli jim, že se mohou vrátit do vesnice. Vydali se na cestu do vesnice. V lese byla spousta opuštěné techniky – tanky, auta… Bažina hořela.

Dům po Němcích

Vrátili se s bratrem domů. Roh domu byl rozbitý granátem, okna a dveře vytrhané, plot byl pryč. „Ve dveřích visela deka. Odhrnuli jsme tu deku a uprostřed domu hořel oheň, na něm stál kotlík, něco se v něm vařilo a seděl tam náš táta s vousy až po pás. Špinavý, černý.“

Ve vesnici byla umístěna sovětská jednotka. V domě Kašalavych bydleli jim již známí vojáci z Moskvy a Smolenska. Otec posbíral prkna z opevnění a položil podlahu. „Náš život začal. Ani slepice, ani kočka, ani oblečení. V sudu bylo lněné semínko. Chodili jsme s matkou kopat brambory. Byly přemrzlé a sladké, ale to bylo jedno. Brambory jsme uvařili, semínka rozetřeli, osolili. Zamačkali jsme semínka do brambor, jedli jsme a zapíjeli to vodou.“

Ve vesnici vypukla epidemie tyfu. Strýci Alimpijady na tyfus zemřela žena a osmnáctiletá dcera. Zemřely také matčiny sestřenice. „Táta rozdával prkna na rakve. Maminka mu hubovala, že pro nás žádná nezbydou, on ale říkal, že my je nepotřebujeme. A všichni jsme přežili.“

Na jaře, když ještě ležel sníh, vykopali Alimpijada s otcem truhlu, v níž byla ukryta pšenice. Tato pšenice jim zachránila život.

Alimpijada šla do školy. Všechny děti byly vyholené dohola.

Starší bratr byl odveden do armády. Byl zraněn a až do konce války byl v nemocnici. Sloužil sedm let až do roku 1951.

Otec pracoval v kolchozu. Pasy se nevydávaly, aby lidé neodcházeli z kolchozu.

Po válce

V roce 1947 Alimpijada dokončila školu a poté vystudovala střední zdravotní školu v Homelu. Učila se výborně, učitelé ji doporučovali na vysokou. Ona se ale rozhodla pracovat, chtěla ušetřit peníze a koupit si oblečení. Na základě umístěnky dva roky pracovala jako felčarka (nelékařská zdravotní síla; v praxi často zastupovala lékaře) ve vesnici Kruhovičy v Pinské oblasti.

Vdala se a přestěhovala se za manželem do vesnice Hansavičy. Manžel Ivan Ryhoravič Aliaškievič pracoval v okresním stranickém výboru v zemědělském oddělení. Narodily se jim dcery Larysa a Tamara.

Manžela Alimpijady jmenovali předsedou kolchozu ve vesnici Chatyničy. „Manžel převzal kolchoz v hrozném stavu. Střechy byly rozebrány na krmivo pro dobytek, ani jeden stroj, žádné osivo, žádná pole, tráva na seno se kosila v bažině.

Razdzialavičy: Doktoři přijeli – zachraňte se

Alimpijada sedm let pracovala jako felčarka ve vesnici Chatyničy. „Práce tam byla velmi těžká – špína, vši, svrab. Viděla jsem tam, jak umírají ženy při porodu. Jak z usedlostí přinášejí mrtvé děti.“ Ještě obtížnější však bylo obsloužit sousední usedlost Razdzialavičy. 

Do Razdzialavič přijela skupina zdravotníků, byla tam vysoká nemocnost a úmrtnost. Bylo nutno provádět zdravotní osvětu a očkování, ale obyvatelstvo se tomu všemožně vyhýbalo. „Vesnicí se rozléhal křik ‚Doktoři přijeli‘ a místní obyvatelé prchali do křoví, jen větve praskaly. My jsme obcházeli domy, ale lidi jsme nenacházeli.“

Manžel dovedl chatyničský kolchoz k milionovému zisku. Poté, co se ke kolchozu připojil statek Razdzialavičy, byly všechny účty sloučeny a kolchoz opět zchudl.

Felčarka v obci Napy

Manžel Alimpijady byl jmenován předsedou rady obce Napa. Alimpijada dvaadvacet let pracovala ve zdravotním a porodnickém středisku. Obsluhovala tři vesnice, kde žilo osm set padesát lidí, a každý měsíc musela zkontrolovat tři prodejny, školku, dvě školy, dva statky a strojní dvůr.

Usedlosti obcházela pěšky. Ve vesnicích nebyla žádná kultura, odpadky se vyhazovaly na ulici. Alimpijada zřizovala sanitární stanoviště. Pro každých deset dvorů jmenovala osobu odpovědnou za hygienické podmínky. Na domy vyvěsila cedule s nápisem „dům ve vzorném hygienickém stavu“. Zřizovala kolchozní a školní hygienické brigády. Podle seznamů posílala lidi na očkování a fluorografii. Ve vesnicích organizovala bezplatné dárcovství krve. Její práce byla oceněna, dokonce se setkala s ministrem zdravotnictví.

Minsk

Po smrti manžela Alimpijada dostala byt v Minsku. Absolvovala kurz fyzioterapie v Babrujsku. Po odchodu do důchodu pracovala ještě sedm let jako fyzioterapeutka.

Alimpijadin starší bratr a sestra žili v Homelu a zemřeli v roce 1986 na následky černobylské havárie.

Po černobylské havárii Alimpijada jezdila do rodné vesnice Uborki na hrob svého otce; to bylo pět kilometrů od zóny havárie. Jezdila i do havarijní zóny do vesnice Karpauka, kde jsou pohřbeni její příbuzní. „V celé vesnici žili jen jeden dědeček a babička. Tráva po pás, spousta léčivých bylin – a nemůžeš je sbírat. Natřeli jsme plot, zašli k památníku upálených obyvatel. A když jsme se vrátili domů, zvraceli jsme z otravy radiací.“

Dcery Larysa a Tamara se obě staly lékařkami. Pravnučky Alimpijady dnes již studují na vysoké škole. Za svůj dlouhý život Alimpijada děkuje svým dcerám, které se o ni starají a léčí ji. A když pacienti chválí její dcery, ty odpovídají, že laskavost a starostlivost zdědily po matce.

Alimpijada se donedávna zabývala veřejnou činností – vystupovala s vyprávěním o válce v městské knihovně. Pomáhala v kostele, bílila zdi a uklízela. Hodně plete a vyšívá a své výšivky předvádí na výstavách. Nyní je pro ni obtížné opustit dům bez pomoci.