The following text is not a historical study. It is a retelling of the witness’s life story based on the memories recorded in the interview. The story was processed by external collaborators of the Memory of Nations. In some cases, the short biography draws on documents made available by the Security Forces Archives, State District Archives, National Archives, or other institutions. These are used merely to complement the witness’s testimony. The referenced pages of such files are saved in the Documents section.

If you have objections or additions to the text, please contact the chief editor of the Memory of Nations. (michal.smid@ustrcr.cz)

Barys (Борис) (* 1984)

• родился 1984 года в г. Гродно в тогдашней Белорусской ССР

• 1988—1992 гг. жил с семьей на советской военной базе в ГДР

• учился в спортивной школе, кандидат в мастера спорта по большому теннису

• в 2008 г. окончил Гродненский университет по специальности программист

• работал в Москве на стройке, потом программистом

• 10 августа 2020 вышел на акцию протеста, был арестован, избит

• жена врач-инфекционист областной больницы г. Гродно, отказалась подписывать письмо в поддержку А. Г. Лукашенко, была уволена

• выехал вместе с женой в Чехию по программе МЕДЕВАК

Českojazyčná verze příběhu následuje po ruskojazyčné verzi:

Я никогда не испытывал на себе такую беспредельную жестокость

Борис родился 1984 года в г. Гродно в тогдашней Белорусской ССР. Мать свидетеля училась в Могилевском педагогическом институте, но не закончила, работала воспитателем в детском саду, позже предприниматель. Она родились в Азербайджане. Ее бабушка бежала в Азербайджан с Украины во время голодомора. Когда в Азербайджане начались армяно-азербайджанские погромы, бабушка с дочерью и внучкой бежали в Белоруссию и поселились в Гродно. «Они бежали из зоны войны. Ничего не успели продать. Это был Советский союз — все ездили из одной части страны в другую. Может кто-то подсказал мой бабке, что можно приехать в Белоруссию». Отец свидетеля окончил Калининградское военное училище, военный, потом предприниматель. По линии отца дед был белорусом, а бабушка с Поволжья, ее богатая семья была раскулачена, но подробности в семье никогда не рассказывали. У свидетеля две сестры. Родители и обе сестры сейчас живут в Германии.

Детство на военной базе в ГДР

Отец после окончания училища получил назначение в г. Омск. Он счел это место не подходящим для жизни семьи, к тому же в Гродно у него оставалась больная раком мать. Взяв увольнение на несколько дней, ничего не сказав на службе и дома — он отправился в Москву, в ЦК партии. В Москве его задержал военный патруль, т.к. он был одет по форме. Когда его привезли в комендатуру, то не могли дозвониться до воинской части в Омске из-за разницы во времени. Ему повезло — он попал на прием в ЦК партии. Отца перевели в Калининградскую область. Потом в Германию.

Свидетелю было четыре года, когда семья приехала к месту службы отца в ГДР. Воинская часть располагалась недалеко от Веймара и бывшего концлагеря Бухенвальд. Прожили там до момента вывода советских войск с территории Германии. Борису запомнилась крупная черешня в садах, «удобренная человеческими костями» — как говорили взрослые.

Свидетель вспоминает два эпизода, связанные с началом вывода советских войск. 

У военных произошла забастовка. «Взрослые и дети сидели под грузовым военным самолетом, чтобы он не взлетел. Если он улетит — всех выведут. Военным там хорошо жилось, никто не хотел возвращаться в союз».

Второй эпизод говорит об отношение местного населения к военным. «Мать, отец и я — мы возвращались из города в часть. По дороге ехали два немецких подростка на велосипедах. Один из них ударил мать по затылку. Отец его догнал и ругал, тот плакал. А чего мы хотели? Это за Берлинскую стену».

Отец хотел перебежать границу и сдаться в ФРГ. Причина, по которой он это не сделал, была в том, что дочь была в Белоруссии у бабушки, и родители думали, что советский союз вечен, и они никогда не смогут забрать дочь. «Отец призирал Советский союз. Он не вступил в компартию, был кандидатом, потом сказал — нет. Поэтому по службе не продвигался. Когда была война в Афганистане, он хотел туда — там можно было заработать. Туда его не пускали. Потому что много советских солдат через Красный Крест сбегали в Канаду. У него уже была определенная репутация».

Из Германии в Белоруссию семья возвращались на своей машине BMV, которую приобрели в ГДР. В Барановичах им предлагали дом в обмен на машину. В Гродно сбежались люди, чтобы посмотреть на машину.

Еще несколько лет Борис носил джинсы, кроссовки, купленные в Германии.

Мама привезла из ГДР ковры и сервиз «Мадонна». «В детстве я думал, что это траурный похоронный сервиз. На тарелках сзади была маркировка в виде крестика. Я боялся к нему прикасаться. Только потом узнал, что это не похоронный сервиз. Это была уловка взрослых, чтобы я его не разбил».

Постперестроечные 90-е годы

После возвращения из Германии, отца направили служить в Казахстан. Он посмотрел на условия жизни в Казахстане и уволился из армии.

В Гродно семья жила в двухкомнатной квартире, с ними еще жила прабабушка. Родственной атмосферы не было. Борис говорит, что у него не возникло привязанности к своей родне, в детстве мать к нему была деспотична и била за неуспехи.

Отец работал в Гродно таксистом. Потом ушел в частный бизнес. «В это время был дефицит всего. Отец продавал сахар, крышки для банок, банки, провода, металл для завода — все шло на ура. Людям дали возможность работать и зарабатывать. Если ты нашел товар, которого нет в городе — вези и продавай».  

Мама сначала работала воспитателем в детском саду. Потом ушла в бизнес — она искала грузы для транспорта. «У нее хорошая хватка. Поиск груза для транспорта — талант общения и часто неформального».

Борис сначала учился в школе с музыкальным уклоном, потом в спортивной. Занимался большим теннисом. Семья сделала ставку на его спортивные достижения. В школе было две тренировки в день, а на основные школьные предметы преподаватели закрывали глаза. К концу школы у Бориса было звание «кандидат в мастера спорта». Родители решили, что у него нет перспектив, и перестали платить индивидуального тренера. Мать настояла на специальности программиста. Профессия программиста тогда была очень престижной.  

В 2002 г. Борис поступил в университет на платное отделение. Учиться ему было тяжело — не хватало базовых знаний. Главным разочарованием были остатки «советской системы образования» — новые дисциплины читали старые преподаватели. «Вместо университета, я ходил в интернет-кафе. Интернет был сферой моей внутренней эмиграции от всего, что меня окружало».

В 2006 г. Борис взял академический отпуск в университете — не чем было платить за обучение. У отца развалилась фирма. «Нас, как и половину города, в это время кормила граница в 30 км от Гродно. Вместе с отцом мы перевозили на машине товар мелкими партиями, не облагаемый пошлиной».

Борис не служил срочную службу в армии, т.к. в детстве страдал лунатизмом, а на обследовании после университета ему диагностировали расстройство личности.

Выборы без выбора

По поводу голосования у родителей всегда было единое мнение. В 1994 г. они голосовали за Вячеслава Кебича. И уже тогда было много историй о подтасовке голосов, но без сомнения большинство проголосовало за А. Г. Лукашенко.

В 2002 г. Борис ходил голосовать с родителями первый раз. «То, что Лукашенко преступник было понятно уже после референдума — когда он сменил флаг на коммунистический, поменял номера на автомобилях, обнулил себе срок. Уже было понятно, что мы погружаемся все глубже и глубже в автократию».

Порядок на улицах городов и богатые деревни — то чем Белоруссия выгодно отличалась от России — Борис не считает заслугой Лукашенко. «Это все люди. Трудолюбивые белорусы. Белорусы всегда были европейцами. Да они жили хуже, чем западные европейцы. Но заслуги Лукашенко в том, что он навел порядок своей железной рукой — нет. Это миф».  

Взрослая жизнь без целостности

После окончания университета, Борис работал в разных бюджетных организациях айтишником. Плохо себя ощущал в социуме. Менял работу. Думал об эмиграции. Занимался туризмом — был на Северном Урале и Баренцевом море. Совершал походы через тундру и восхождение на Перевал Дятлова. Жил в это время с девушкой в ее квартире. Не ставил никаких целей.

В 2012 г. Борис уехал в Москву. Первое время работал строителем, потом на бетономешалке. Потом айтишником в сети бюджетных поликлиник. Жил в гражданском браке с женщиной.

«У нас в семье считалось, что мы русские. Себя я не причислял ни к какой национальности — не чувствовал кто я. Водолеи — это люди вселенной. Я попал в Россию первый раз, и мне было интересно — а что такое Русь-матушка?»  Ответом на этот вопрос он считает реакцию россиян на события 2014 г. — Майдан и аннексия Крыма.

Его поразила дезинформация на российских телеканалах. «Все началось с Майдана. Российское телеканалы комментировали, что это обколотые наркотиками демонстранты, что им раздают деньги. Самое ужасное, что россияне в это верят. Как может быть неправда в телевизоре. У них нет собственного мнения ни по одному вопросу. Из-за гена покорности. Потому, что так проще».

Борис вспоминает, как вышел из метро на проспект. Он увидел перед собой биллборд «Крым наш». «Я не видел в этот момент людей вокруг — до сих пор не знаю, то ли их не было в этот момент, то ли я просто был в тумане. Мне казалось, что я в Москве один. Вообще один. Потому что люди приняли наркотик «Крым наш» и им было хорошо. Чужой — так я себя чувствовал».

Борис говорит, что поглощать информацию — это его хобби. Работая постоянно в Интернете, он моментально узнает новости, умеет найти независимые источники информации.

С гражданской женой их взгляды разошлись, они расстались.

Белоруссия

В 2016 г. Борис вернулся из РФ в Белоруссию.

Родители уже жили в Германии. Они уехали по рабочей визе к дочери, которая вышла замуж за немца. Свидетелю, после собеседования в посольстве Германии, отказали в визе без объяснения причин.

Менял работы. В 2017 г. женился, жена работала врачом-инфекционистом в Гродненской областной больнице.

В 2019 г. хотел вступить в украинскую армию. Но иностранцев-добровольцев уже не брали.

«Лебединая песня» всех диктаторов

Свидетель считает, что пандемия коронавируса — «лебединая песня» всех диктаторов. «Когда Лукашенко стал утверждать, что вируса не существует и надо лечиться водкой, трактором и баней — начало назревать недоверие. Многие люди ходили без масок. Но многие при этом теряли своих близких».

Даже в инфекционном отделении, где работала жена, не сразу поняли опасность вируса. Статистика по смертности в Белоруссии перестала выпускаться с июня 2020 г.

«Я объяснял жене, показывал видео американского журналиста в Ухане. Когда она посмотрела, она даже заплакала. Там были страшные кадры. Заваривали подъезды в домах. Пустые улицы. Переполненные больницы. Да, информация была, но у нее ее не было».

Отношение власти к пандемии — стало триггером протестов.

2020 — с бейсбольной битой и топором

Борис не собирался голосовать 9 августа 2020 г. Ему был заранее понятен исход выборов. «Я сказал, что проголосую после выборов — на улице». Но жена, ее сестра с мужем пошли, и Борис их поддержал.

10 августа 2020 г. Свидетель вышел в центр города, чтобы примкнуть к протестующим. Он взял с собой в сумке бейсбольную биту и топор-колун. В качестве самообороны, и если понадобится взломать дверь автозака.

Интернета в городе не было. В центре были пробки. Он ждал жену, которая ехала с работы уже больше часа.

«Во дворе стояла машина ГАИ, я сказал «Ребята, как вам не стыдно!» Они по рации вызвали наряд. Я побежал через дворы к школе. Но синий микроавтобус Volkswagen crafter — их много закупили для ментов — выехал по тротуару мне наперерез».

Как раз на этот перекресток приехала жена. «Она видела, как выскочили боевики в балаклавах, начали меня избивать и бросили в микроавтобус. Когда открыли сумку — начали избивать с особой жестокостью, душили — хотя я не оказывал сопротивления, одели на руки стяжку».

В машину бросили еще двух парней. Привезли в Ленинский РОВД г. Гродно. Наносили удары при высадке из машины.  

На допросе требовали пароль от телефона. «Я им не дал — как я не знаю. Угрожали опустить в унитаз головой и снять на видео. В итоге меня били — кто в грудь, кто в другие места. Пароль я им не дал. Был момент, когда я хотел удариться головой об угол стола, чтобы они поняли, что я сказал нет и все, хоть сейчас кровью зальюсь. И они отстали. Забрали деньги. Они у всех забирали. Это полное беззаконие. Я никогда не испытывал на себе такую беспредельную жестокость. Некоторые говорят, что они были под наркотиками. Я не верю в это. Это все политика. Политика маньяка Лукашенко. Он выстроил систему себе подобных. Снизу вверх и сверху вниз».

Когда в РОВД зафиксировали биту и топор, они отправились с обыском домой. Один из оперативников дал Борису телефон позвонить домой. Жена вывезла ноутбук и системный блок к своей сестре. Во время обыска изъяли старый ноутбук.   

В час ночи Свидетеля привезли в тюрьму №1 г. Гродно. «Открываются ворота, заезжает микроавтобус с нами. Тюремщики орут на нас матом. И когда ты видишь беспомощность себя и других, возникает чувство, что тебя сломали. Я представил, что так же было и перед расстрельными ямами в 30-х годах. Ведь точно так же. Это ужасно, что человека могут довести до состояния послушного животного».

В 12 часов дня состоялся суд. Борису присудили штраф 25 базовых: 10 — за то, что сказал гаишнику «как вам не стыдно», 15 — за то, что ругался матом на улице, кричал и размахивал руками. Выпустили в тот же день в 15 часов.

Жену уволили с работы — она отказалась подписывать письмо работников государственных больниц в поддержку Лукашенко. На ее отца, профессора медицинского университета, студенты написали донос. В нем  обвинили своего профессора в сотрудничестве с Польшей — где он читал лекции.

Чехия

Борис в Интернете нашел информацию о программе МЕДЕВАК. Жена сначала не соглашалась на эмиграцию. У нее было тяжелое психическое состояние — сказывалась огромная перегрузка в больнице в период борьбы с коронавирусом. 

Прошение жены Свидетеля было одобрено, и семья приехала в Чехию 4 апреля 2021 г. Дома остались родители жены. «Вернемся ли мы — я не знаю. Преступник Лукашенко развратил общество. Многие выходили на протесты — просто посмотреть».

Постепенно Чехия становится их новым домом.  

 

Česká verze:

Barys se narodil 2v roce 1984 v Hrodně v tehdejší Běloruské sovětské socialistické republice.

Matka svědka studovala na mahilevském pedagogickém institutu, ale nedokončila ho. Pracovala jako učitelka v mateřské škole a později jako podnikatelka. Narodila se v Ázerbájdžánu. Její babička utekla do Ázerbájdžánu z Ukrajiny během hladomoru. Když v Ázerbájdžánu začaly arménsko-ázerbájdžánské pogromy, babička s dcerou a vnučkou uprchly do Běloruska a usadily se v Hrodně. „Utekly z válečné zóny. Nestihly nic prodat. To byl Sovětský svaz – všichni cestovali z jedné části země do druhé. Možná někdo babičce poradil, že by mohli jet do Běloruska.“ Barysův otec absolvoval kaliningradskou vojenskou školu, byl vojákem, později podnikatelem. Dědeček z otcovy strany byl Bělorus, ale babička byla z Povolží; její bohatá rodina byla „rozkulačena“, ale podrobnosti se v rodině nikdy nevyprávěly. Barys má dvě sestry. Rodiče a obě sestry nyní žijí v Německu.

Dětství na vojenské základně v NDR

Po absolvování vojenské školy byl otec poslán do Omsku. Toto místo se mu nezdálo vhodné pro rodinný život, kromě toho v Hrodně zůstala jeho matka, která se léčila s rakovinou. Vzal si na několik dnů dovolenou a aniž by cokoli řekl ve službě nebo doma, odjel do Moskvy na ústřední výbor strany. V Moskvě ho zadržela vojenská hlídka, protože měl na sobě uniformu. Když ho přivezli na velitelství, nemohli se kvůli časovému posunu dovolat jeho vojenské jednotce v Omsku. Měl štěstí – na ústředním výboru strany ho přijali. Poté jej převeleli do Kaliningradské oblasti, a nakonec do východního Německa.

Barysovi byly čtyři roky, když rodina přijela do místa otcovy služby v NDR. Vojenská jednotka se nacházela nedaleko Výmaru a bývalého koncentračního tábora Buchenwald. Žili tam až do odchodu sovětských vojsk z německého území. Barysovi se vryly do paměti veliké třešně v zahradách, „hnojené lidskými kostmi“, jak říkali dospělí.

Barys si vzpomíná na dvě epizody spojené se začátkem odsunu sovětských vojsk.  

Vojáci zahájili stávku. „Dospělí i děti seděli pod vojenským nákladním letadlem, aby nemohlo vzlétnout. Jestli vzlétne, všechny je odsunou. Armádě se v Německu dobře žilo, nikdo se nechtěl vrátit do Sovětského svazu.“

Druhá epizoda vypovídá o postoji místního obyvatelstva k sovětské armádě. „Matka, otec a já jsme se vraceli z města k naší jednotce. Po silnici jeli dva němečtí teenageři na kolech. Jeden z nich mou matku udeřil zezadu do hlavy. Otec ho dohnal, vynadal mu, a on se rozplakal. Ale co jsme mohli chtít? To bylo za Berlínskou zeď.“

Otec chtěl přeběhnout hranici a vzdát se v západním Německu. Důvod, proč to neudělal, byl ten, že dcera byla v Bělorusku u babičky a rodiče si mysleli, že Sovětský svaz je věčný a oni by si dceru nikdy nemohli vzít k sobě. „Můj otec Sovětským svazem pohrdal. Nevstoupil do komunistické strany; byl kandidátem, pak ale řekl ne. Proto ve službě nepostupoval. Když byla válka v Afghánistánu, chtěl tam jet, protože tam bylo možné si vydělat peníze. Nepustili ho tam, protože mnoho sovětských vojáků odtamtud prostřednictvím Červeného kříže uprchlo do Kanady. A on už také měl svou pověst.“

Rodina se vracela z Německa do Běloruska autem BMV, které si koupila v NDR. V Baranovičích jim výměnou za BMV nabízeli dům. Do Hrodna se sjížděli lidé, aby si auto prohlédli.

Ještě několik let nosil Barys džíny a tenisky koupené v Německu.

Matka si z NDR přivezla koberce a jídelní servis „Madona“. „V dětství jsem si myslel, že je to smuteční pohřební servis. Talíře byly zezadu označeny křížem. Bál jsem se ho dotknout. Až později jsem zjistil, že to není pohřební servis. Byl to trik dospělých, abych ho nerozbil.“

Léta po perestrojce – 90. léta 20. století

Po návratu z Německa byl otec poslán sloužit do Kazachstánu. Podíval se na životní podmínky v Kazachstánu a odešel z armády.

V Hrodně rodina žila ve dvoupokojovém bytě, bydlela s nimi ještě prababička. Nebyla tam žádná důvěrná atmosféra. Barys říká, že si ke svým příbuzným nevytvořil vztah; v dětství se k němu matka chovala despoticky a bila ho za neúspěchy.

Otec pracoval v Hrodně jako taxikář. Poté začal soukromě podnikat. „V té době byl všeho nedostatek. Otec prodával cukr, víčka na zavařovací sklenice, sklenice, dráty, kovy pro továrnu – všechno probíhalo s nadšením. Lidé dostali příležitost pracovat a vydělávat peníze. Pokud jsi našel výrobek, který nebyl ve městě k dostání – přivez ho a prodávej.“  

Matka nejprve pracovala jako učitelka v mateřské škole. Pak se také pustila do podnikání – sháněla náklad pro přepravu. „Ona je velmi obratná. Hledání nákladu pro přepravu vyžaduje komunikační talent a často neformální jednání.“

Barys nejprve navštěvoval hudební školu, poté sportovní. Hrál tenis. Rodina vsadila na jeho sportovní úspěchy. Ve škole byly dva tréninky denně a nad základními školními předměty učitelé přivírali oči. Na konci školy měl Barys titul „kandidát na mistra sportu“. Rodiče ale usoudili, že nemá žádnou perspektivu a přestali mu platit individuálního trenéra. Matka trvala na tom, aby se stal programátorem. Programátorská profese byla v té době velmi prestižní.  

V roce 2002 začal Barys studovat na univerzitě placený obor. Studium bylo pro něj těžké, chyběly mu základní znalosti. Hlavním zklamáním byly pozůstatky „sovětského vzdělávacího systému“ – nové předměty vyučovali staří učitelé. „Místo na univerzitu jsem chodil do internetových kaváren. Internet byl oblastí mé vnitřní emigrace ze všeho, co mě obklopovalo.“

V roce 2006 si Barys vzal na univerzitě akademické volno, protože neměl z čeho platit školné. Otcova firma zkrachovala. „Stejně jako polovinu města nás v té době krmila hranice do třiceti kilometrů od Hrodna. Spolu s otcem jsme převáželi autem do Polska zboží v malém množství, které nepodléhalo clu.“

Barys nebyl na vojně, protože v dětství trpěl náměsíčností a po univerzitě mu byla při vyšetření diagnostikována porucha osobnosti.

Volby bez možnosti volby

Rodiče se na hlasování vždy shodli. V roce 1994 volili Viačaslava Kiebiče. A už i tehdy se objevilo mnoho historek o volebních podvodech, většina lidí ale bezpochyby hlasovala pro A. G. Lukašenka.

V roce 2002 šel Barys poprvé volit spolu s rodiči. „Že je Lukašenko zločinec, bylo jasné už po referendu, když změnil vlajku na komunistickou, vyměnil poznávací značky na autech a vynuloval si funkční období. Už tehdy bylo jasné, že se propadáme stále hlouběji do autokracie.“

Pořádek na ulicích měst a bohaté vesnice – to, čím se Bělorusko odlišovalo od Ruska – Barys nepovažuje za Lukašenkovy zásluhy. „To všechno dělají lidé. Pracovití Bělorusové. Bělorusové vždy byli Evropany. Ano, žili hůř než Západoevropané. Ale že by Lukašenko měl zásluhy, protože tvrdou rukou nastolil pořádek, to ne. To je mýtus.“     

Dospělý život bez integrity

Po ukončení studia pracoval Barys v různých rozpočtových organizacích jako IT specialista. V kolektivu se necítil dobře. Střídal zaměstnání. Přemýšlel o emigraci. Věnoval se turistice – byl na severním Uralu a u Barentsova moře, dělal pochody tundrou a vystoupal na Djatlovský průsmyk. V té době žil s jednou dívkou v jejím bytě. Nedával si žádné cíle.

V roce 2012 odjel do Moskvy. Nejprve pracoval jako stavební dělník, poté jako míchač betonu. Později pracoval jako IT specialista pro síť veřejných poliklinik. Žil s družkou.

„Naše rodina se považovala za Rusy. Já jsem se s žádnou národností neidentifikoval, necítil jsem, kdo jsem. Vodnáři jsou lidé vesmíru. Dostal jsem se do Ruska poprvé a říkal jsem si: co je to Matička Rus?“ Za odpověď na tuto otázku považuje reakci Rusů na události roku 2014 – na Majdan a anexi Krymu.

Byl ohromen dezinformacemi na ruských televizních kanálech. „Všechno začalo Majdanem. Ruské televizní kanály to komentovaly tak, že šlo o zfetované demonstranty a že jim rozdávali peníze. Nejšílenější na tom je, že tomu Rusové věří. Prý – jak by v televizi mohli lhát. Nemají vlastní názor na žádnou otázku. Kvůli genu poslušnosti. Protože je to tak jednodušší.“

Barys si vzpomíná, jak vyšel z metra na prospekt. Před sebou uviděl billboard s nápisem „Krym je náš“. „V tu chvíli jsem neviděl kolem sebe lidi, dodnes nevím, jestli tam tehdy nebyli, nebo jsem prostě byl v mlze. Zdálo se mi, že jsem v Moskvě sám. Úplně sám. Protože lidé přijali drogu ‚Krym je náš‘ a bylo jim dobře. Cizí… tak jsem se cítil.“

Barys říká, že jeho koníčkem je vstřebávání informací. Díky neustálé práci na internetu má okamžitý přehled o novinkách a umí najít nezávislé zdroje informací.

S družkou si přestali rozumět a rozešli se.

Bělorusko

V roce 2016 se Barys vrátil z Ruska do Běloruska. 

Rodiče už žili v Německu. Odešli na pracovní vízum k dceři, která se provdala za Němce. Barysovi bylo po rozhovoru na německé ambasádě vízum bez vysvětlení zamítnuto.

Střídal zaměstnání. V roce 2017 se oženil, jeho žena pracovala jako lékařka pro infekční choroby v oblastní nemocnici v Hrodně.

V roce 2019 chtěl vstoupit do ukrajinské armády. Zahraniční dobrovolníci však již nebyli přijímáni.

„Labutí píseň“ všech diktátorů

Barys věří, že pandemie koronaviru je „labutí písní“ všech diktátorů. „Když Lukašenko začal tvrdit, že virus neexistuje a že je třeba se léčit vodkou, traktorem a baňou, začala narůstat nedůvěra. Mnozí lidé chodili bez roušek. Ale mnozí přitom ztráceli své blízké.“

Ani na infekčním oddělení, kde pracovala jeho žena, nebezpečí viru hned nepochopili. Statistiky úmrtnosti v Bělorusku přestaly být zveřejňovány od června 2020.

„Vysvětloval jsem to své ženě a ukazoval jí video amerického novináře ve Wu-chanu. Když se na něj dívala, dokonce plakala. Byly tam děsivé záběry. Zavařené vchody do domů. Prázdné ulice. Přeplněné nemocnice. Ano, informace existovaly, ona je ale neměla.“

Postoj úřadů k pandemii se stal spouštěčem protestů.

2020 – s baseballovou pálkou a sekerou  

Barys se 9. srpna 2020 k volbám nechystal. Věděl předem, jak to dopadne. „Řekl jsem, že budu volit až po volbách – na ulici.“ Ale jeho žena a její sestra s manželem šli a Barys je podporoval.

Desátého srpna 2020 se Barys vydal do centra města, aby se připojil k protestujícím. Vzal s sebou do tašky baseballovou pálku a sekeru. Pro případ sebeobrany nebo nutnosti vyrazit dveře antonu.

Ve městě nefungoval internet. V centru byly dopravní zácpy. Čekal na svou ženu, která jela z práce už více než hodinu.

„Na dvoře stálo auto dopravní milice a já jim říkám: ‚Že vám není stydno, kluci!‘ Oni vysílačkou přivolali jednotku. Utíkal jsem přes dvory ke škole. Ale modrý mikrobus Volkswagen crafter, kterých spoustu nakoupili pro milici, vjel na chodník, aby mi odřízl cestu.“

Právě v tu chvíli na tuto křižovatku přijela jeho žena. „Viděla, jak vyskočili ozbrojenci v kuklách, začali mě bít a hodili mě do mikrobusu. Když mi otevřeli tašku, začali mě mlátit s extrémní krutostí, škrtili mě, i když jsem nekladl žádný odpor, na ruce mi dali stahovací pásku.“

Do auta hodili ještě další dva chlapce. Přivezli je na oddělení milice Leninského obvodu v Hrodně. Při vystupování z auta je bili.  

Při výslechu požadovali heslo k telefonu. „Nedal jsem jim ho; jak se mi to podařilo, sám nevím. Vyhrožovali mi, že mi strčí hlavu do záchodu a natočí to na video. Nakonec mě mlátili – někdo do hrudi, někteří do jiných míst. Heslo jsem jim nedal. V jednu chvíli jsem měl chuť praštit hlavou o roh stolu, aby pochopili, že jsem řekl ne a tím to končí, i kdybych teď měl vykrvácet. A oni přestali. Vzali mi peníze. Ty brali všem. To je zcela nezákonné. Nikdy jsem nezažil tak bezmeznou krutost. Někteří tvrdí, že byli zdrogovaní. Já tomu ale nevěřím. Všechno je to politika. Politika maniaka Lukašenka. On vybudoval systém sobě podobných. Zdola nahoru a shora dolů.“

Když na služebně zaregistrovali pálku a sekeru, vydali se na domovní prohlídku k nim domů. Jeden z milicionářů dal Barysovi telefon, aby zavolal domů. Manželka stihla odvézt notebook a systémovou jednotku ke své sestře. Při prohlídce jim zabavili starý notebook.   

V jednu hodinu v noci Baryse přivezli do věznice č. 1 v Hrodně. „Brána se otvírá a přijíždí mikrobus s námi. Dozorci na nás sprostě křičí. A když vidíš svou bezmocnost i bezmocnost druhých, máš pocit, že tě zlomili. Představoval jsem si, že před popravčími jámami ve 30. letech to bylo stejné. Vždyť je to stejné. Je strašné, že je možné člověka přivést do stavu poslušného zvířete.“

Ve dvanáct hodin proběhlo soudní jednání. Barys dostal pokutu 6000 korun: 2400 za to, že řekl dopravnímu milicionáři „že vám není stydno“, a 3600 za to, že prý „nadával na ulici, křičel a mával rukama“. Téhož dne ve tři hodiny odpoledne ho propustili.

Manželku vyhodili z práce, protože odmítla podepsat dopis zaměstnanců státních nemocnic na podporu Lukašenka. Na jejího otce, profesora lékařské univerzity, sepsali studenti udání. V něm svého profesora obvinili z kolaborace s Polskem, kde přednášel.

Česká republika

Barys našel na internetu informace o programu MEDEVAC. Manželka zpočátku s emigrací nesouhlasila. Byla v těžkém psychickém stavu – ohromná zátěž v nemocnici během boje s koronavirem si vybírala svou daň. 

Žádost Barysovy manželky byla schválena a rodina 4. dubna 2021 přijela do České republiky. Manželčini rodiče zůstali v Bělorusku. „Jestli se vrátíme, to nevím. Zločinec Lukašenko zkorumpoval společnost. Mnozí lidé vycházeli na protesty se prostě podívat.“

Česká republika se postupně stává jejich novým domovem.