The following text is not a historical study. It is a retelling of the witness’s life story based on the memories recorded in the interview. The story was processed by external collaborators of the Memory of Nations. In some cases, the short biography draws on documents made available by the Security Forces Archives, State District Archives, National Archives, or other institutions. These are used merely to complement the witness’s testimony. The referenced pages of such files are saved in the Documents section.

If you have objections or additions to the text, please contact the chief editor of the Memory of Nations. (michal.smid@ustrcr.cz)

Lieutenant Colonel Hienadz (Геннадий) Barzilau (Борзилов) (* 1938)

• родился 28 декабря 1938 года в Витебске в Беларуси

• отец воевал в Красной Армии и партизанском отряде во время Советско-Финляндской (1939-1940) и Великой Отечественной (1941-1945) войн

• вместе с братьями и матерью находился на работах и в трудовых лагерях в Литве и Пруссии

• в 16 лет отправился на строительные работы в Казахстан

• в 1959-1961 годах проходил службу в армии

• в 1962-1986 годах офицер Советской Армии

• член Коммунистической партии Советского Союза с 1971 по 1991 годы

• с 1986 года на пенсии, живёт в городе Барановичи

Českojazyčná verze textu následuje po české verzi:

Геннадий Алексеевич Борзилов родился 28 декабря 1938 года в Витебске, в тогдашней Белорусской Советской Социалистической Республике. Свидетель родился в семье рабочих. Мать, Маглалина Павловна, работала на носочно-чулочной фабрике, отец, Алексей Петрович, и дед, Павел Иосифович Зарембо, работали на железной дороге. Семья была очень большой и бедной, но постепенно в течение 1930-х годов жить становилось лучше: дедушка Геннадия построил дом для всей семьи, а бабушка вела хозяйство и выращивала овощи, улучшились заработки. Отец полностью прошёл Советско-Финляндскую войну (1939-1940) и вернулся домой живым.

Военное детство

22 июня 1941 года Германия напала на Советский Союз, и Витебск вскоре был захвачен немецкими войсками. Отец сразу после начала войны ушёл на фронт, а мать свидетеля осталась с тремя малолетними детьми. Старшим был Владимир, Геннадий был средним, а младший, Эмиль, родился в самом начале войны - 4 июля 1941 года. Приблизительно через два-три месяца после начала войны во время бомбёжки был уничтожен дом семьи Геннадия. Геннадий Алексеевич вспоминает, что после начала оккупации в городе начался голод, не было снабжения и ничего нельзя было купить. Мать ездила в маленькие города рядом с Витебском, чтобы обменять «тряпки» на пищу. Она передвигалась между городами, прицепляясь на поезда. Немцы запрещали это делать под угрозой смерти, и оккупационная администрация выпустила соответствующий указ. «Вот под такой указ мать и попала» – вспоминает свидетель. После ареста её привезли в Витебск и утром вместе с большой группой людей повели за город на расстрел. Слух об этом быстро распространился по городу. «Бабушка нас схватила со старшим братом и туда побежала». Геннадий вспоминает, что на мосту, по которому вели смертников, было много людей, которые пытались помочь своим родственникам. Как позже рассказывала мать свидетеля: «Бабушка вытолкнула вас двоих перед конвоиром и показала, что я ваша мать». Немецкий конвоир это понял и вывел её из толпы – «так она и осталась жива». Все остальные были расстреляны.

Вскоре немцы стали отправлять людей на работы в Германию. Под это мероприятие попали дедушка и бабушка свидетеля, их отправили на работу в Австрию. Такая же судьба ожидала и Геннадия вместе с матерью и двумя братьями. Он вспоминает, что их отправили сначала в Вильнюс, при этом условия содержания были терпимыми – им была предоставлена еда. В Вильнюсе их заселили в трёхкомнатную квартиру в многоэтажном доме, а мать распределили на работу на пилораме. Она получала пайки, и была возможность готовить горячую пищу, также в доме было электрическое освещение. «Помню, нашли на балконе поломанный трёхколёсный велосипед» – говорит Геннадий Алексеевич, вспоминая свои занятия в это время. Также он вспоминает советских пленных, которые иногда заходили к ним домой. «Так мы, наверное, полгода там прожили в таких условиях». Вскоре на несколько месяцев их перевезли в Шауляй, а потом они были отправлены в трудовой лагерь возле Кёнигсберга.

Там условия были хуже. Жили в деревянных бараках за колючей проволокой, выход за которую был запрещён. Мать была занята на различных работах, в основном она занималась рытьём окопов. «Мужиков было мало – в основном женщины и дети». Несмотря на запрет, старший брат Геннадия, Владимир, иногда пробирался за колючую проволоку. Ему удавалось раздобыть какую-нибудь еду. Немецкие женщины угощали его, и он приносил эту еду в лагерь. «Жёсткого режима в лагере не было. Никого не расстреливали и не вешали – лагерь был рабочий, немцам очевидно требовались рабочие». «Немцев в лагере практически не было, кажется, были полицаи, ими руководил командир, которого прозвали «желтоглазым» из-за соответствующей болезни. Женщины его побаивались, он мог и наказать».

Про лагерный быт свидетель говорит так: «В лагере мы ничем не занимались. Мать уходила на работу в 7 или 8 часов утра. Под конец войны часто работала под бомбардировками, немцы с рабочими не считались. Становилось плохо с продовольствием». Также Геннадий вспоминает один случай со слов матери: «Копаем-копаем, рядом взрывается снаряд, он убил лошадь, а мы лезем с ножами и вырезаем куски мяса». Свидетель: «Я помню вкус этой конины до сих пор…». «А детство какое? Никакого, собственно, детства. Оставляла нас мать, а в основном дети сами между собой играли, да и всё». Про своего старшего брата Владимира, которому было около 11 лет, Геннадий Алексеевич вспоминает: «Помню, дети постарше любили драться с немецкими мальчишками, брат часто приходил с побитым лицом и говорил: «Ну мы им тоже дали!». Но жалоб никаких не было, никто за это не ругал».

В этом лагере Геннадий с родственниками пробыли до конца войны. К концу войны участились бомбардировки города авиацией СССР и Великобритании. Две таких бомбардировки вспоминает свидетель. Во время одной он вместе с матерью и братьями спрятался под досками, так как бомбоубежищ ещё не было. Это было зимой, и братья были тепло одеты, а их головы покрыты толстыми шерстяными «башлыками» – капюшонами. Это и спасло им жизнь. Как позже рассказывала свидетелю его мама, она доставала из этих капюшонов осколки снарядов. Вскоре были оборудованы бомбоубежища. Во время другой бомбардировки семья спряталась в такое бомбоубежище, недалеко от входа. Тогда к матери подошла подруга и предложила пересесть в другое место, подальше от входа. Как только они это сделали, в то место, где они находились изначально, попал снаряд. «Огромная вспышка… И свет… Залило всё светом – как сейчас помню» – вспоминает свидетель. Погибло много людей, но свидетель и его семья снова выжили благодаря счастливому стечению обстоятельств.

«Мы выбрались оттуда, и мать повела нас в сторону, откуда летели снаряды» – так закончилось их заключение в лагере. Но опасности на этом не закончились. По пути в сторону советских войск к ним присоединилась группа детей. Все вместе они оказались в амбаре, в котором мать свидетеля нашла старое зерно и приготовила его. Оно оказалось испорченным, и все получили серьёзное отравление. «Очнулся я уже в госпитале». Старшему брату повезло больше, он не заболел, а младший брат свидетеля получил серьёзное заболевание почек, оставшееся на всю жизнь.

Воссоединение семьи и тяжёлые послевоенные годы

После лечения семья отправилась домой. На поездах они добрались до Беларуси, до современной Брестской области. Там они нашли попутный грузовик и отправились в Витебск, но по дороге через деревню Городище семью заметила сестра Магдалины Павловны - Виктория. Они остановились в этой деревне, а тётя Геннадия сообщила, что его отец жив и находится в деревне Новая Мышь. Там семья и воссоединилась.

Как потом узнал Геннадий, судьба отца во время войны также была очень тяжёлой. Вскоре после начала войны он попал в плен, где заболел дизентерией. Свидетель: «Мой отец вспоминал, что его должны были расстрелять. Его вывели на расстрел вместе с группой людей человек в пятьдесят. Расстреливали из винтовок. Ну, он то ли раньше выстрела упал, то ли кто-то мимо выстрелил. Оказался он в яме завален трупами. Сверху на нём лежал какой-то поляк, которого не до конца застрелили. Он бился долго в конвульсиях. Ночью пришли немцы с фонариками, достреливать выживших. Тогда поляка застрелили, а отец остался внизу. Когда немцы ушли, он, ослабший, вылез из этой ямы. Перелез через высокий забор, которым всё это было ограждено, порвал себе руки, дополз до ближайшей деревни. Его приютили какие-то старики и выхаживали. Где-то через месяц он поправился и ушёл в партизанский отряд, воевал, по-моему, с 1942 года и до конца войны».

До 1946 г. отец свидетеля работал в деревне Новая Мышь, а потом решил перебраться в ближайший город – Барановичи. «Город был разрушен, стояли одни печные трубы» – так вспоминает свидетель город Барановичи после войны. Отец свидетеля устроился на работу заместителем директора рынка. Семье выделили маленькую комнатку в «большой будке из фанеры», вторую часть которой занимало отделение милиции. «Ничего там не было. Какой-то стол, да пару стульев».

Геннадий Алексеевич вспоминает, что послевоенные годы были очень голодными, и они выживали благодаря отцу, который мог найти еду в силу своего служебного положения: «Если бы не отец, то померли бы с голоду, как и многие другие». «Вот так вот мы и прожили до начала 1947 г., тогда нам дали кирпичный дом». В этом доме семья жила до 1952 года, а потом отец с матерью решили вернуться в Витебск. Но там было ещё тяжелее, у семьи не было дома, они жили у родственников. Закрепиться в Витебске семье не удалось, и в 1953 году отец свидетеля решил вернуться в Барановичи. Однако дом уже был занят, и семье для жизни выделили обычный сарай. Вскоре им выделили другой дом с хорошими условиями. «Вот тут мы зажили нормально». Постепенно жить налаживалась, стало хватать продуктов, находили даже новую мебель.

После войны было много безграмотных

Тяжелым было положение детей в послевоенное время. Повезло тем, у кого были родители. Куда тяжелее было тем, у кого остались только отец или мать, бабушка или дедушка. У кого родственников не осталось совсем, оказывались в детских домах. Тяжело было и с одеждой. «В лучшем случае у парня какие-нибудь парусиновые туфли, брюки, рубашка. И всё. Была ещё помощь от Американского Красного креста. Иногда присылали и раздавали одежду. Но это было очень редко и очень мало. Было, но до населения это практически не доходило. Распылялось в верхах, у них тоже были свои дети». Вспоминая свою повседневную жизнь, свидетель говорит о различных детских играх, о том, что часто проводили с их помощью свободное время, ходили на речку. Говоря о своих послевоенных занятиях, Геннадий Борзилов вспоминает: «У нас была корова, и я её пас в свои 10-12 лет». «Все старались заводить какое-нибудь животное, это была большая помощь в хозяйстве, для семьи это была основа. При Сталине и сначала при Хрущёве разрешали держать домашних животных».

Послевоенные годы отличались высоким уровнем преступности. «Преступности было сколько угодно. Драки «стенка на стенку», палками, ножами, были и убийства, было пьянство. Но милиция хорошо работала, пресекали всё быстро… В семьях тоже были конфликты. Мужики после войны с психикой нарушенной, таких процентов семьдесят, наверное, было, многие из них пили. Это значит обязательно драка, скандал в семье. Это кошмар был. Семейная жизнь у соседей. Тяжёлая жизнь была. Это только к 1950-м годам начало утихать». Однако в семье Геннадия отношения родителей были хорошие. Но отец был строгий, детям иногда «ремешком попадало».

Были проблемы и с обучением. Тяжело было попасть в какой-нибудь детский спортивный кружок, в основном организовывались сами. В школах не хватало квалифицированных учителей. Как вспоминает свидетель: «После войны вообще было много безграмотных, процентов тридцать наверное». Не было учебников, бумаги постоянно не хватало, карандашей. Но постепенно становилось лучше. Появлялись учебники и школьный инвентарь.

Работа в Казахстане и служба в Советской армии

После прихода к власти Хрущёв объявил программу развития целинных земель, для чего на работы в Казахстан было призвано 640 тысяч человек. К этому моменту Геннадий Борзилов, закончив учёбу в семилетней школе, в возрасте 16 лет отправился в Казахстан вместе со старшим братом. Его распределили на работу в город Жезказган. Он работал на строительстве меднорудного завода. Это была очень тяжёлая работа, требовавшая больших физических усилий. Потом он работал на производстве шлакоблоков – кирпичей из отходов. Это была в прямом смысле слова «пыльная работа». Свидетель вспоминает: «Я там проработал месяцев шесть, платили по тем временам зарплату нормальную, но я почувствовал, что дело дрянь, я бы испортил себе лёгкие, поэтому я оттуда ушёл». Геннадия перевели на работу грузчиком, что также было очень тяжело. На этой работе он получил травму ноги, на неё наехала вагонетка. После лечения в больнице Геннадий Алексеевич ещё недолго поработал на пилораме и вскоре решил вернуться домой. Небольшое количество заработанных денег он отдал родителям. «Короче говоря, на этом моя эпопея закончилась».

После возвращения домой свидетель полностью окончил школу, доучившись ещё три года, а в 1959 году был призван в армию. Он отслужил два года, а потом сдал экстерном экзамены в Ярославское военно-техническое училище. По ускоренному выпуску он закончил училище за один год и получил звание лейтенанта. Тогда он решил связать свою жизнь с армией и продолжил военную службу.

Свидетель в разные годы служил в различных регионах большой страны, а также в Германии. Особенно он вспоминает службу в Марийской Автономной Советской Социалистической Республике возле города Йошкар-Ола. «Жили в лесу в деревянных домах. Недалеко было болото, комаров много, жёны страдали, естественно, и дети. Учиться детям было негде, рядом ни садиков, ни школ». Также Геннадий вспоминает, что те, кто ездили в школу, были вынуждены преодолевать большие расстояния по бездорожью. Особенно тяжело было весной, когда детей возили до ближайшей автобусной остановки на гусеничном бронетранспортёре. «Вот такая судьба у наших детей». «Как правило, на одном месте долго не служили, и в большинстве мест были такие плохие условия». Служил Геннадий Борзилов в зенитно-ракетных войсках, его противоракетные комплексы защищали небо от потенциального ракетного удара. Полгода довелось служить в Германии, после чего последовало переучивание и работа с новыми видами техники. Вышел на пенсию свидетель в конце 1985 г., после чего вернулся в Барановичи. Получил квартиру, в которой сейчас и проживает на пенсии.

От Сталина до Лукашенко

«Смерть Сталина помню хорошо, – вспоминает свидетель. – Было это так: в один из солнечных мартовских дней в школе приходит заплаканная учительница. «Дети, сегодня умер Иосиф Виссарионович Сталин». Потом было собрание, все учителя плакали. Мы, дети, стояли так. Кто плакал, кто нет. Потом по радио выступали Молотов и Берия. Берию запомнил, потому что нас заставили выучить его речь наизусть. Я её так и не запомнил… Помню, траурная музыка по радио была постоянно». Как говорит свидетель, отношение к Сталину в обществе было не иначе, как к «родному отцу». Все им восхищались, потому что считали, что благодаря ему страна победила в войне. Детям от его имени приходили подарки. «Всё, что было хорошее, шло от Сталина. Сталин был авторитет. Никто ничего против него никогда не говорил». Характеризуя период правления Сталина, свидетель вспоминает, что Сталин не запрещал держать в хозяйстве животных, что запретил делать Хрущёв. А, начиная с 1949 г., ежегодно в апреле начали снижаться цены на продовольственные товары. Зарплаты не росли, а понижались цены. Это продолжалось до 1953 г., а потом закончилось. «Да никто политикой тогда и не интересовался. Читали газеты. Ждали, когда будет очередное понижение цен. Это нравилось всем. Интересовались, когда выйдет новый кинофильм».

Говоря про деятельность на посту главы государства Н.С. Хрущёва, свидетель отмечает его выступление на XX съезде коммунистической партии, на котором он рассказал о масштабах сталинских репрессий. Об этом говорили по радио. Это всё открылось в 1954 году. Вспоминает свидетель и арест Берии - министра внутренних дел при Сталине. Он был одним из претендентов на власть после смерти Сталина, но во внутрипартийной борьбе его победил Хрущёв. Он обвинялся в массовых репрессиях, и в народе его не любили. Поэтому никто его не пожалел, когда его арестовали и расстреляли. «За счёт Сталина и Берии Хрущёв поднялся, а когда он начал на себя «лепить» звёзды Героя Советского Союза и Героя социалистического труда, тогда люди начали плеваться. А первые годы его уважали». В целом, характеризуя осведомлённость людей о политических событиях в стране, свидетель говорит: «Информации было мало. Конкретно никто ничего не говорил. Шли только догадки и сплетни на кухне. Официальной информации в газетах было мало… Но большая часть населения газеты вообще не читала. Большинство не интересовалось этой тематикой. Хватало забот как прожить».

«Чтобы узнать про ГУЛАГ, надо было читать Солженицына, а Солженицына тогда не печатали» – так говорит свидетель об уровне осведомлённости о сталинских репрессиях (Александр Солженицын - известнейший советский диссидент, который писал о ГУЛАГе). Также Геннадий говорит, что отношение к Сталину в его окружении после известий о репрессиях не изменилось. Здесь же он говорит и о критике литераторов тех времён, упоминая Бориса Пастернака, которого «никто не читал, но все осуждали» (Борис Пастернак стал всемирно известен после публикации романа «Доктор Живаго» в 1955 г., за который через три года был удостоен Нобелевской премии. Пастернак подвергся травле и гонениям со стороны советского правительства за неоднозначность отношения к революции и режиму в его романе и был вынужден отказаться от премии). Точно также получилось и с Александром Солженицыным. Тогда было запрещено много книг, которые описывали советскую действительность, например, «12 стульев» Ильфа и Петрова.

«При Хрущёве с каждым годом становилось всё хуже, хуже и хуже. Повышались цены, появлялись новые запреты. К 1964-му году люди его уже просто ненавидели… Вовремя его сняли. Особенно его ненавидели за то, что «ляпал» на себя награды» – резюмирует свидетель эпоху правления Хрущёва. «Ну, а Брежнев пошёл по пути Хрущёва. У него мундир, наверное, 14 килограмм весил. Он уже себе столько налепил…». Но, как утверждает свидетель, первые годы правление его люди уважали. Появилось больше продовольствия, а при Хрущёве «ни сахара не было, ни муки, ни селёдки несчастной». Хотя проблемы с продовольствием, как говорит Геннадий, были и при Брежневе, особенно в глубинке. «Засиделся человек у власти… Власть должна каждые четыре года меняться. Надо уходить вовремя» – свидетель подводит итог эпохе правления Брежнева.

Геннадий Борзилов с 1971 г. по 1991 г. был членом Коммунистической партии Советского Союза. «Партия – это не Брежнев и не Хрущёв. Партия – это партия. Хрущёв сам по себе ничего не стоит. Было политбюро, там были грамотные люди, академики, политические институты. Всё было расписано, как должно быть. Другое дело, что оно не выполнялось на местах. А для этого и стоял тот же Брежнев или Хрущёв. Чтобы все партийные планы соблюдались и исполнялись. А этого не было. Пошла коррупция…» – так характеризует Геннадий Алексеевич роль партии и сложности работы советской системы.

Как сказал сам Геннадий, он, будучи военным, не всегда имел представление о том, что происходило в городах. Однако ему доводилось видеть деревенскую жизнь. «Ходил по магазинам. Хорошего там было мало. Люди зарабатывали минимальную зарплату… Но в России всё губило ещё и пьянство. Вымирали целые деревни от этого. Пьянство – это бич России. А при Брежневе это очень распространилось». После этого свидетель невольно вспомнил о введении Горбачёвым «сухого закона»: «Что тогда творилось… Проезжал тогда Москву. Вино-водочный магазин, а возле него 200-300 человек стоит. Бутылку вырывали друг у друга из рук… В такой стране запретить водку мог только сумасшедший… Да он и развалил страну».

«Перестройку, как и все начинания партии, мы поддерживали. Пришёл умный молодой мужик. А тогда в этом политбюро такой «ареопаг» собрался… Меньше 76 лет там никому не было. Они же все выжили из ума… Горбачёва поддержали. Всё действительно надо было менять. Но он сделал только хуже». – высказывается свидетель о надеждах, возложенных на Горбачёва, и о разочарованиях, последовавших во время его правления. Критикует свидетель его и за слишком близкие отношения с западными странами.

«Распад Советского Союза – это был кошмар» – вспоминает Геннадий Борзилов. «Произошло ограбление народа, деньги у людей отобрали, вместо денег выпустили «фантики», которые ничего не стоили. Мы не могли ничего купить, из магазинов всё пропало. Промышленность встала. Рабочие не получали денег. Всё начало разворовываться. Пенсии урезали. Моя пенсия составляла 39 долларов в месяц. За эти деньги можно было просуществовать недели полторы. А у других пенсии ещё меньше были».

По мнению свидетеля, всеобщий упадок в Беларуси прошёл легче благодаря деятельности Лукашенко в 1990-е годы. О первых национальных правительствах 1991-1994 годов Геннадий говорит, что они ничем особенным не запомнились, потому что почти ничего не делали. «Поэтому Лукашенко и выиграл президентство, потому что они ничего для народа не сделали». Характеризуя период правления президента Лукашенко, свидетель говорит, что он «откровенно говоря, засиделся у власти». «Действительно, восемьдесят процентов населения за то, чтобы он ушёл, тем не менее, он очень много сделал для страны… Ему давно пора было уходить. Нового ничего для страны он уже ничего не сделает, а сидеть на дотациях у России нельзя». Что касается протестов против Лукашенко, свидетель считает, что во многом они организованы искусственно, хотя признаёт, что причиной протестов является также и нежелание Лукашенко уходить с поста президента. Геннадий Алексеевич отмечает высокий уровень жизни белорусов, какого не было никогда за всю его жизнь. На этом основании он делает вывод о деятельности Лукашенко: «Ни при каком другом правителе в Беларуси лучше не будет».

 

Česká verze:

Hienadz Aliaksiejevič Barzilau se narodil 28. prosince 1938 ve městě Vicebsk v tehdejší Běloruské SSR v dělnické rodině. Matka Mahdalina Paulauna pracovala v továrně na punčochové zboží, otec Aliaksiej Piatrovič Barzilau a dědeček Paviel Iosifavič Zaremba pracovali na železnici. Rodina byla velmi početná a chudá, ale postupně se během 30. let 20. století jejich život začal zlepšovat: dědeček postavil dům pro celou rodinu, babička vedla hospodářství a pěstovala zeleninu, a tak se výdělky zlepšily. Otec prošel celou sovětsko-finskou válkou (1939–1940) a vrátil se domů živý.

 

Válečné dětství

22. června 1941 Německo zaútočilo na Sovětský svaz a Vicebsk byl brzy obsazen německými vojsky. Otec hned na začátku války odešel na frontu a matka zůstala se třemi malými dětmi. Nejstarší byl Uladzimir, Hienadz byl prostřední a nejmladší Emil se narodil na samém začátku války, 4. července 1941. Přibližně dva nebo tři měsíce po vypuknutí války byl dům Hienadzovy rodiny zničen při náletu. Hienadz Aliaksiejevič vzpomíná, že po začátku okupace vypukl ve městě hlad, nebylo zásobování a nedalo se nic koupit. Matka jezdila do malých měst v okolí Vicebska vyměňovat „hadry“ za jídlo. Mezi městy cestovala tak, že se zavěsila na vlak. Němci to pod hrozbou smrti zakazovali a okupační správa vydala příslušné nařízení. „A právě na základě takového nařízení maminku chytili,“ vzpomíná pamětník. Po zatčení byla převezena do Vicebska a ráno byla spolu s velkou skupinou lidí odvezena za město, kde měli být popraveni zastřelením. Zpráva o tom se rychle rozšířila po městě. „Babička popadla mě a mého staršího bratra a běželi jsme tam.“ Hienadz vzpomíná, že na mostě, po němž vedli odsouzence k smrti, bylo mnoho lidí, kteří se snažili pomoct svým příbuzným. Jak mu později vyprávěla matka: „Babička vás dva vystrčila před doprovod eskorty a ukazovala, že jsem vaše matka.“ Německý strážný to pochopil a vyvedl ji z davu, a tak zůstala naživu. Všichni ostatní byli zastřeleni.

Němci brzy začali posílat lidi na práci do Německa. Dědeček a babička odjeli na práci do Rakouska. Stejný osud čekal i Hienadze, jeho matku a dva bratry. Vzpomíná, že nejprve je poslali do Vilniusu, kde byly snesitelné podmínky – dostávali jídlo. Ubytovali je tam v třípokojovém bytě v několikapatrovém domě a matku přidělili na práci na pile. Dostávala potravinové příděly, mohla vařit teplé jídlo a v domě bylo i elektrické osvětlení. „Pamatuji si, že jsme na balkoně našli rozbitou tříkolku,“ vzpomíná na svou tehdejší zábavu Hienadz Aliaksiejevič. PMtujw si také sovětské zajatce, kteří občas přicházeli k nim domů. „Tak jsme tam v těch podmínkách prožili asi půl roku.“ Brzy je na několik měsíců převezli do Šiauliai a pak je poslali do pracovního tábora u Königsbergu.

Tam byly podmínky horší. Bydleli v dřevěných barácích za ostnatým drátem, za nějž nesměli vycházet. Matka vykonávala různé práce, zejména kopala zákopy. „Mužů bylo málo, většinu tvořily ženy a děti.“ Hienadziův starší bratr Uladzimir navzdory zákazu občas pronikl za ostnatý drát a podařilo se mu sehnat něco k snědku. Německé ženy mu dávaly jídlo a on ho nosil do tábora. „V táboře nebyl tvrdý režim. Nikdo nebyl zastřelen ani oběšen – tábor byl pracovní, Němci zřejmě potřebovali dělníky. V táboře nebyli prakticky žádní Němci, asi tam byli policisté, kteří měli velitele, jemuž se kvůli jeho nemoci přezdívalo ‚žlutooký‘. Ženy se ho bály, protože je mohl potrestat.“

O životě v táboře Hienadz Aliaksiejevič říká: „V táboře jsme nedělali nic. Maminka chodila do práce v sedm nebo v osm hodin ráno. Ke konci války často pracovala pod bombardováním, Němci nebrali na dělníky ohled. Začal být nedostatek jídla.“ Hienadz si také vzpomíná na jeden případ, o němž matka vyprávěla: „‚Kopali jsme a kopali, nedaleko vybuchl granát, zabil koně, a my s noži lezeme dolů a vyřezáváme kusy masa.‘ Dodnes si pamatuji chuť té koniny.“

„A jaké bylo dětství? Vlastně žádné dětství nebylo. Matka nás nechávala, a děti si většinou hrály mezi sebou, to bylo vše.“ Hienadz vzpomíná na svého staršího bratra Uladzimira, kterému bylo asi jedenáct let: „Vzpomínám si, že starší děti se rády praly s německými kluky. Brácha často přišel s rozbitou tváří a říkal: ‚No, my jsme jim to taky nandali!‘. Ale nebyly žádné stížnosti, nikdo kvůli tomu nenadával.“

Hienadz a jeho příbuzní zůstali v tomto táboře až do konce války. Ke konci války se bombardování města sovětskými a britskými letadly stalo častějším. Hienadz Aliaksiejevič si vybavuje dva takové bombové útoky. Během jednoho z nich se s matkou a bratry schovali pod prkna, protože ještě neexistovaly protiletecké kryty. Bylo to v zimě a bratři byli teple oblečení, na hlavách měli tlusté vlněné kapuce (bašlyky). To jim zachránilo život. Jak mu později vyprávěla matka, vytahovala z těchto kapucí střepiny z nábojnic. Brzy byly zřízeny protiletecké kryty. Při dalším bombardování se rodina ukryla v takovém protileteckém krytu blízko vchodu. Tehdy za matkou přišla kamarádka a nabídla jim, aby se přesunuli na jiné místo, dál od vchodu. Právě v okamžiku, kdy to udělali, zasáhl místo, kde se původně nacházeli, granát. „Obrovský záblesk… A světlo… Všechno zalilo světlo. Pamatuji si to, jako by to bylo dnes,“ vzpomíná Hienadz Aliaksiejevič. Mnoho lidí zemřelo, ale jejich rodina díky šťastné náhodě opět přežila.

„Podařilo se nám odtamtud dostat a maminka nás vedla směrem, odkud létaly granáty.“ Tak skončilo jejich věznění v táboře. Tím však nebezpečí neskončilo. Cestou k sovětským vojákům se k nim připojila skupina dětí. Společně skončili ve stodole, kde Hienadzova matka našla staré obilí a uvařila ho. Ukázalo se, že bylo zkažené, a všichni dostali těžkou otravu. „Probral jsem se až v nemocnici.“ Starší bratr měl větší štěstí a neonemocněl, ale mladší bratr to odnesl vážným onemocněním ledvin, které mu zůstalo na celý život.

 

Sjednocení rodiny a těžká poválečná léta

Po ukončení léčby se rodina vrátila domů. Vlakem se dostali do Běloruska, do dnešní Brestské oblasti. Tam našli nákladní auto jedoucí správným směrem a vydali se do Vicebsku. Cestou přes vesnici Haradzišča si ale rodiny všimla sestra Hienadziovy matky Viktoryja. Zastavili se v této vesnici a teta jim řekla, že jejich otec je naživu a je ve vesnici Novaja Myš. Tam se také rodina znovu setkala.

Jak se Hienadz později dozvěděl, osud jeho otce byl za války také velmi těžký. Brzy po začátku války se dostal do zajetí, kde onemocněl úplavicí. „Otec vzpomínal, že měl být zastřelen. Spolu se skupinou asi padesáti mužů jej vyvedli ven, kde měli být zastřeleni. Stříleli po nich z pušek. No a on buď spadl před výstřelem, nebo někdo vystřelil mimo. Ocitl se v jámě zavalený mrtvými těly. Na něm ležel nějaký Polák, kterého nezastřelili úplně. Dlouho se zmítal v křečích. V noci přišli Němci se svítilnami dorazit ty, kdo přežili. Tak Poláka zastřelili a táta zůstal pod ním. Když Němci odešli, zesláblý vylezl z té jámy. Přelezl vysoký plot, který to vše obklopoval. Potrhal si ruce, ale odplazil se do nejbližší vesnice. Ujali se ho nějací staří lidé a pečovali o něj. Asi po měsíci se zotavil a připojil se k partyzánskému oddílu. Bojoval, myslím, od roku 1942 až do konce války.“

Do roku 1946 pamětníkův otec pracoval ve vesnici Novaja Myš a poté se rozhodl přestěhovat do nejbližšího města Baranavičy. „Město bylo zničené, zůstaly tam jen komíny,“ vzpomíná Hienadz Aliaksiejevič na poválečné Baranavičy. Otec získal místo zástupce ředitele tržnice. Rodině byla přidělena malá místnost ve „velké překližkové krabici“, jejíž druhou část zabíralo oddělení milice. „Nic tam nebylo. Jen nějaký stůl a pár židlí.“

Hienadz Aliaksiejevič vzpomíná, že poválečná léta byla velmi hladová a přežili jen díky otci, který mohl sehnat jídlo vzhledem ke svému služebnímu postavení: „Kdyby nebylo otce, zemřeli bychom hlady jako mnoho jiných. … Tak jsme žili až do začátku roku 1947, kdy nám přidělili cihlový dům.“ V tomto domě rodina žila až do roku 1952, pak se otec s matkou rozhodli odjet do Vicebsku, odkud pocházeli. Tam to ale bylo ještě těžší, neměli žádné bydlení a žili u příbuzných. Rodina se ve Vicebsku nedokázala usadit a v roce 1953 se otec rozhodl vrátit do Baranavič. Jejich dům však byl již obsazený a k bydlení jim byla přidělena obyčejná stodola. Brzy ale dostali další dům s dobrými podmínkami. „Tam jsme konečně začali normálně žít.“ Postupně se život zlepšoval, jídla bylo dost, získali i nový nábytek.

 

Po válce bylo mnoho negramotných

Děti byly po válce v obtížné situaci. Ty, které měly rodiče, měly štěstí. Mnohem těžší to měly ty, jimž zůstal jen otec nebo matka, babička nebo dědeček. Ty, kterým nezůstali žádní příbuzní, skončily v dětských domovech. Těžké to bylo i s oblečením. „Kluk měl v lepším případě nějaké plátěné boty, kalhoty a košili. To bylo vše. Také pomáhal americký Červený kříž. Někdy posílali a rozdávali oblečení. To ale bylo velmi vzácně a velmi málo. Oblečení bylo, ale k obyvatelům se téměř nedostalo. Rozebrali si ho ti nahoře, také měli děti.“ Při vzpomínkách na všední život Hienadz Aliaksiejevič vypráví o různých dětských hrách, o tom, jak s nimi často trávili volný čas, chodili k řece. Když vypráví o tom, co dělal po válce, vzpomíná: „Měli jsme krávu a já jsem ji ve svých deseti dvanácti letech pásl. … Všichni se snažili chovat nějaké zvíře, to byla velká pomoc v hospodářství. Pro rodinu to byl základ. Za Stalina a zpočátku i za Chruščova byla domácí zvířata povolena.“

Poválečná léta se vyznačovala vysokou kriminalitou. „Byly páchány všemožné zločiny. Docházelo ke rvačkám ‚ode zdi ke zdi‘, s holemi a noži, byly i vraždy, opilství. Ale milice pracovala dobře, vše rychle zastavila… Ke konfliktům docházelo i v rodinách. Muži měli po válce narušenou psychiku, takových bylo určitě sedmdesát procent, mnozí z nich pili. To nutně znamenalo hádky, skandály v rodině. Rodinný život našich sousedů, to byla hrůza. Byl to těžký život. Teprve v padesátých letech to začalo polevovat.“ V Hienadzově rodině byly ale vztahy mezi rodiči dobré. Otec byl však přísný a děti občas dostaly řemenem.

Problémy byly i se vzděláním. Bylo obtížné dostat se do nějakého dětského sportovního oddílu. Většinou si je organizovali sami. Školy neměly dostatek kvalifikovaných učitelů. Jak vzpomíná pamětník: „Po válce vůbec bylo hodně negramotných, odhaduji tak třicet procent.“ Nebyly žádné učebnice, neustále byl nedostatek papíru a tužek. Postupně se ale situace zlepšovala. Objevily se učebnice a školní potřeby.

 

Práce v Kazachstánu a služba v Sovětské armádě

Poté, co Chruščov nastoupil k moci, vyhlásil program rozorání celin, v rámci něhož bylo do Kazachstánu povoláno šest set čtyřicet tisíc lidí. V té době Hienadz Barzilau ukončil studia na sedmileté škole a odjel ve svých šestnácti letech spolu se starším bratrem do Kazachstánu. Byl přidělen na práci do města Žezkazgan. Pracoval na stavbě závodu na zpracování měděné rudy. Byla to velmi těžká práce vyžadující velké fyzické úsilí. Poté pracoval na výrobě škvárových bloků, cihel z odpadu. Byla to doslova „špinavá práce“. Hienadz Aliaksiejevič vzpomíná: „Pracoval jsem tam šest měsíců. Plat byl na tehdejší dobu dobrý, já jsem ale cítil, že je to svinstvo, že si tam zničím plíce. Tak jsem odešel.“ Přeložili ho na práci nakládače, což bylo také velmi těžké. Při této práci si poranil nohu, když mu na ni najel vozík. Po léčbě v nemocnici pak krátce pracoval na pile a brzy se rozhodl vrátit domů. Tu trochu vydělaných peněz dal svým rodičům. „Stručně řečeno, to byl konec mé epopeje.“

Po návratu domů Hienadz dokončil střední školu, absolvoval další tři roky studia a v roce 1959 nastoupil vojenskou službu. Sloužil dva roky a poté složil externí zkoušku na Jaroslavské vojenské technické škole. Během jednoho roku absolvoval zrychlené studium, složil maturitu a získal hodnost poručíka. Tehdy se rozhodl spojit svůj život s armádou a pokračoval ve vojenské službě.

Hienadz Barzilau během různých let sloužil v různých oblastech velké země a také v Německu. Zvláště vzpomíná na službu v Marijské autonomní sovětské socialistické republice poblíž města Joškar-Ola. „Žili jsme v lese v dřevěných domech. Nedaleko byla bažina, spousta komárů, ženy trpěly, děti samozřejmě také. Děti se neměly kde učit, v okolí nebyla žádná školka ani škola.“ Hienadz také vzpomíná, že ti, kteří chodili do školy, museli překonávat dlouhé vzdálenosti terénem bez cest. Zvláště obtížné to bylo na jaře, kdy děti vozili na nejbližší autobusovou zastávku na obrněném pásovém transportéru. „Takový byl úděl našich dětí. … Důstojníci zpravidla nesloužili dlouho na jednom místě. Na většině míst ale byly podmínky stejně špatné.“ Hienadz Aliaksiejevič sloužil u protiraketových sil, jeho protiraketové systémy chránily oblohu před potenciálním raketovým útokem. Půl roku měl možnost sloužit v Německu, poté se přeškolil a pracoval s novými druhy techniky. Koncem roku 1985 odešel do důchodu a vrátil se do Baranavič. Dostal byt, ve kterém nyní žije.

 

Od Stalina k Lukašenkovi

„Na Stalinovu smrt si dobře pamatuji,“ vzpomíná Hienadz Aliaksiejevič. „Bylo to tak: Jednoho slunečného březnového dne přišla do třídy uplakaná učitelka. ‚Děti, dnes zemřel Josif Vissarionovič Stalin.‘ Pak se konalo shromáždění, všichni učitelé plakali. My děti jsme tam prostě stály. Někdo plakal, někdo ne. Potom v rádiu mluvili Molotov a Berija. Beriju jsem si zapamatoval, protože nás nutili učit se nazpaměť jeho projev. Já jsem si ho ale stejně nikdy nezapamatoval… Vzpomínám si, že v rádiu neustále hrála smuteční hudba.“ Jak pamětník uvádí, postoj společnosti ke Stalinovi byl jako k „rodnému otci“.  Všichni ho obdivovali, protože věřili, že díky němu země vyhrála válku. Děti dostávaly dárky jeho jménem. „Všechno, co bylo dobré, pocházelo od Stalina. Stalin byl autoritou. Nikdo proti němu nikdy nic neřekl.“ Když Hienadz Aliaksiejevič popisuje období Stalinovy vlády, vzpomíná, že Stalin nezakazoval chov hospodářských zvířat, což Chruščov zakázal. Od roku 1949 každý rok začínaly vždy v dubnu klesat ceny potravin. Mzdy se nezvyšovaly, ale ceny klesaly. To trvalo až do roku 1953 a pak to skončilo. „Politikou se tehdy nikdo nezabýval. Četli jsme noviny. Čekali na další snížení cen. Všem se to líbilo. Zajímalo je jen, kdy přijde do kin nový film.“

V souvislosti s Chruščovovým působením v čele státu Hienadz Aliaksiejevič zmiňuje jeho projev na 20. sjezdu komunistické strany, v němž hovořil o rozsahu stalinských represí. Vysílali to v rádiu. Vše bylo odhaleno v roce 1954. Pamětník také vzpomíná na zatčení Beriji, ministra vnitra za Stalina. Po Stalinově smrti byl jedním z uchazečů o moc, ale ve vnitrostranickém boji ho porazil Chruščov. Berija byl obviňován z masových represí a lidé ho neměli rádi, takže ho nikdo nelitoval, když byl zatčen a zastřelen. „Chruščov se vyšvihl na úkor Stalina a Beriji, a když se začal ‚ověšovat‘ hvězdami Hrdina Sovětského svazu a Hrdina socialistické práce, lidé začali plivat. V prvních letech si ho ale vážili.“ Obecně o informovanosti lidí o politickém dění v zemi Hienadz Aliaksiejevič říká: „Informovanost byla malá. Nikdo neřekl nic konkrétního. Lidé jenom spekulovali a pomlouvali doma v kuchyni. Oficiálních informací v novinách bylo málo… Ale většina obyvatelstva noviny vůbec nečetla. Většinu lidí toto téma nezajímalo. Měli i tak dost starostí s tím, jak přežít.“

„Aby se člověk dozvěděl o gulagu, musel číst Solženicyna, jenže Solženicyna v té době nevydávali,“ říká Hienadz Aliaksiejevič o úrovni povědomí o Stalinových represích (Alexandr Solženicyn byl slavný sovětský disident, který psal o gulagu). Dále také říká, že vztah ke Stalinovi se v jeho okolí nezměnil ani po zprávách o represích. Mluví i o kritice tehdejších spisovatelů, zmiňuje Borise Pasternaka, kterého nikdo nečetl, ale všichni ho odsuzovali (Boris Pasternak se stal celosvětově známým po vydání románu Doktor Živago v roce 1955, za nějž byl o tři roky později oceněn Nobelovou cenou. Za svůj nejednoznačný postoj k revoluci a režimu ve svém románu byl Pasternak pronásledován sovětskou vládou a byl donucen cenu odmítnout. Totéž se stalo i Alexandru Solženicynovi). V té době bylo zakázáno mnoho knih popisujících sovětskou realitu, například román Dvanáct křesel od I. Ilfa a J. Petrova.

„Za Chruščova bylo rok od roku hůř, hůř a hůř. Ceny se zvyšovaly, objevovaly se nové zákazy. V roce 1964 ho lidé už prostě nenáviděli... Odstranili ho včas. Zejména ho nenáviděli za to, že sám sobě ‚uděloval‘ vyznamenání,“ shrnuje Hienadz Aliaksiejevič éru Chruščovovy vlády. „No, a Brežněv šel cestou Chruščova. Jeho uniforma musela vážit aspoň čtrnáct kilo. Tolik toho na sebe navěšel…“ V prvních letech jeho vlády si ho však prý lidé vážili. Potravin bylo více, zatímco za Chruščova „nebyl cukr, nebyla mouka, nebyli ani mizerní sledi“. I když problémy s potravinami byly i za Brežněva, jak vzpomíná Hienadz, zejména v provinciích. „Ten člověk seděl u moci příliš dlouho... Vláda by se měla měnit každé čtyři roky. Je třeba včas odejít,“ shrnuje éru Brežněvovy vlády.

Hienadz Barzilau byl v letech 1971–1991 členem Komunistické strany Sovětského svazu. „Strana, to není Brežněv ani Chruščov. Strana je strana. Chruščov sám o sobě nestojí za nic. Existovalo politbyro, tam byli vzdělaní lidé, akademici, byly politické ústavy. Vše bylo vymyšleno správně. Jiná věc je, že se to v praxi neprovádělo. A od toho tam byli Brežněv nebo Chruščov, aby byly dodržovány a prováděny všechny stranické plány. Jenže se to nedělo. Bujela korupce…,“ popisuje pamětník roli strany a složitost fungování sovětského systému.

Jak sám Hienadz uvedl, jako voják neměl vždy přehled o tom, co se děje ve městech. Mohl však poznat život na vesnici. „Chodil jsem po obchodech. Dobrých věcí tam bylo málo. Lidé dostávali minimální mzdu... Ale v Rusku všechno ničilo také opilství. Kvůli němu vymíraly celé vesnice. Opilství je zhoubou Ruska. A za Brežněva se velmi rozšířilo.“ Poté si mimovolně vzpomněl na Gorbačovovo zavedení prohibičního zákona: „Co tehdy se dělo... Projížděl jsem tenkrát Moskvou. Před obchodem s alkoholem stálo dvě stě tři sta lidí. Navzájem si rvali láhev z rukou… Jen šílenec může v takové zemi zakázat vodku... On tu zemi rozvrátil.“

„Perestrojku, stejně jako všechny kroky strany, jsme podporovali. Přišel inteligentní mladý muž. Ale tehdy se v tom politbyru sešel takový ‚areopag‘... Nikomu nebylo méně než sedmdesát šest let. Všichni se pomátli na rozumu... Podporovali Gorbačova. Opravdu bylo třeba všechno změnit. On to ale jen zhoršil,“ říká Hienadz Aliaksiejevič o nadějích vkládaných do Gorbačova a o zklamání, které následovalo během jeho vlády. Také ho kritizuje za příliš blízký vztah k západním zemím.

„Rozpad Sovětského svazu, to byl zlý sen,“ vzpomíná. „Došlo k okradení lidí; sebrali jim peníze a místo nich vydali ‚papíry‘, které byly bezcenné. Nedalo se nic koupit, z obchodů všechno zmizelo. Průmysl se zastavil. Pracovníci nedostávali mzdu. Všechno se začalo rozkrádat. Důchody se snížily. Můj důchod byl třicet devět dolarů měsíčně. Za takové peníze se dalo vydržet tak půl druhého týdne. A jiní měli důchody ještě nižší.“

Podle Hienadze Aliaksiejeviče ke konci všeobecného úpadku v Bělorusku přispěla Lukašenkova činnost v 90. letech. O prvních národních vládách z let 1991–1994 říká, že se nijak zvlášť do paměti nevryly, protože skoro nic nedělaly. „Proto Lukašenko vyhrál prezidentský úřad, protože oni pro lidi neudělali nic.“ O období Lukašenkova prezidentování říká, že „upřímně řečeno, sedí tam příliš dlouho. … Je pravda, že osmdesát procent obyvatel je pro jeho odchod, nicméně pro zemi toho udělal hodně… Už měl odejít dávno. Pro zemi už nic nového neudělá a sedět na dotacích z Ruska se nedá.“ Pokud jde o protesty proti Lukašenkovi, pamětník se domnívá, že jsou z velké části organizovány uměle, i když připouští, že důvodem protestů je i Lukašenkova neochota odstoupit z funkce prezidenta. Hienadz Aliaksiejevič poukazuje na vysokou životní úroveň Bělorusů, kterou za celý svůj život nezažil. Na základě toho dochází k závěru, že: „Pod žádným jiným vládcem se Bělorusku lépe dařit nebude.“