The following text is not a historical study. It is a retelling of the witness’s life story based on the memories recorded in the interview. The story was processed by external collaborators of the Memory of Nations. In some cases, the short biography draws on documents made available by the Security Forces Archives, State District Archives, National Archives, or other institutions. These are used merely to complement the witness’s testimony. The referenced pages of such files are saved in the Documents section.

If you have objections or additions to the text, please contact the chief editor of the Memory of Nations. (michal.smid@ustrcr.cz)

Garri Petrovič (Гарри Петрович) Pogoňajlo (Погоняйло) (* 1943)

• Гарри Петрович Погоняйло родился 14 октября 1943 года в Плесецке, Архангельской области.

• 1964 – 1969гг - учится на юридическом факультете БГУ

• 1970—1971 гг. заведовал юридической консультацией в городе Костюковичи.

• 1971 г. занял должность судьи Быховского районного суда Могилёвской области.

• 1979—1989 гг. заведующий отделом адвокатуры министерства юстиции БССР

• С 1989 г. вёл адвокатскую практику, был президентом Союза адвокатов Беларуси.

• 1998 - адвокатская лицензия Погоняйло была отозвана.

• С 1997 г. занимает должность заместителя председателя Белорусского Хельсинкского комитета.

• 30 сентября 2020 года Светлана Тихановская назначила его «представителем по правам человека» альтернативного Кабмина.

• С 1973 года женат на Белецкой Зинаиде Григорьевне, есть сын и дочка, четыре внучки и правнук.

Česká verze příběhu následuje po té ruské:

Мама.

Гарри Петрович Погоняйло родился 14 октября 1943 года в Плесецке, Архангельской области во время пребывания матери - Лидии Филипповны Погоняйло, в лагере, которая была репрессирована, как «жена врага народа».  «Моя матушка была замужем трижды — первый раз за офицером Красной Армии, но, родив сына Дмитрия, в скором времени развелась.  Во второй раз вышла замуж за Погоняйло Ивана Федотовича, тоже красного командира. Он воевал в гражданскую.  Однако в 1937 году он был обвинён в шпионаже. Мама не верила в его виновность и поехала в Москву искать защиты у Ворошилова, который хорошо знал их семью и, приезжая в Минск, даже бывал в их доме. Выслушав маму, Ворошилов изобразил на лице сочувствие и пообещал во всём разобраться, но когда она вернулась в Минск, на вокзале ее уже встречали сотрудники НКВД. Судебный вердикт был скорым и беспощадным: её приговорили к расстрелу, но затем высшую меру наказания заменили пятнадцатью годами лишения свободы. Она еще была обвинена и в шпионаже.  Получив клеймо ЧСИР (член семьи изменника Родины), матушка оказалась в одном из северных лагерей, что в изобилии значились на карте Архангельской области»

 

Отец.

С отцом Гарри Петровича Лидия Филипповна познакомилась в лагере. Несмотря на то, что брак их не был зарегистрирован, мужчина признал ребёнка: «в графе «родители» у меня значатся: отец — Петр Николаевич Сафронов и мама  — Лидия Филипповна Погоняйло. О своем отце знаю лишь, что в лагерь он попал за какие-то хозяйственные преступления. Он  был осужден, отсидел и остался работать в лагере. Но даже самые жестокие лишения не вытравили в его душе человечность и доброту. Но более этого я ничего о своем отце не знаю: кто он, откуда родом? Я даже фотографию его никогда не видел. Матушку не расспрашивал, а сама она не любила об этом говорить. Всю оставшуюся жизнь единственным своим мужем она считала Ивана Федотовича Погоняйло. О других своих мужьях не вспоминала.   Администрация лагеря выбирала самых красивых женщин и насиловали их или же принуждали к сожительству — и моя мать, чтобы иметь хоть какую-то защиту, сошлась с Петром Сафроновым, моим отцом, — он каким-то образом оберегал ее». Петр Николаевич умер от туберкулёза в лагере в 1944 году, когда Гарри Петровичу было около года.

 

Лагерное детство

До трёх лет Гарри Петрович воспитывался в яслях, которые находились на территории лагеря. «Мать рассказывала, что мне было годика два, шел третий, когда она однажды завела меня к себе в так называемый спальный корпус, хотя это был, конечно, не корпус, а обычный барак, в котором слева и справа громоздились двухъярусные настилы. Девчата усадили меня на второй ярус и угощали сухариками, печенюшками или, может, сахарными ледышками — точно не помню. И вдруг заходит надзирательница, «зэчки» перепугались и спрятали меня под одеяло. А мне ведь интересно! Я барахтаюсь, хихикаю… Надзирательница услышала меня, она в один конец барака — девчата перепрятывают меня в другой конец, она туда — они прячут меня в другом месте… Надзирательница так и не нашла меня. Но сам я тоже испугался — я же видел реакцию взрослых людей. Это-то и стало первым моим воспоминанием, причем воспоминанием очень ранним — обычно помнить себя начинают после пяти лет»

 

Детский дом

В декабре 1946-го, когда Гарри Петровичу исполнилось 3 года, его перевели из яслей в детский дом, который находился за территорией лагеря. «Помню наш спальный корпус, столовую, даже помню, чем нас там кормили: ячменная каша, суп из сушеных картошки, моркови и лука, помню ржавую селедку, непонятно как сваренные макароны, кислый хлеб.  Самыми вкусными были компот и сухие галеты.  Это было очень голодное время, желудки постоянно прирастали к спине. Мы бегали на станцию, где разгружали жмых, предназначавшийся для корма скота: набирали этого жмыха в карманы и потом жевали. Летом были ягоды и травы, которые тоже можно было есть: заячья капуста, иван-чай, подорожник, молодые веточки сосны. Уже когда стал постарше, мы собирались в стаи, в товарных поездах уезжали от детского дома километров на сто и устраивали набеги на рынки и огороды. Так, кстати, и развивалось чувство товарищества — мы всегда выручали друг друга: если милиционер хватал кого-то за шиворот, другой тут же бросался ему под ноги, чтобы помочь товарищу не угодить в каталажку».

 

Крым

Гарри рос очень болезненным ребёнком. По распоряжению Никиты Хрущёва, таких детей отправляли на оздоровление. Так, в 1954 году свидетель оказался в Крыму. «Я попал в село Лозовое под Симферополем. Красивейшие, сказочные места: холмистая местность, где террасами располагались виноградники, которые мы, пацаны, любили обирать, хоть там и бегали сторожа, роскошные сады, на которые мы осуществляли набеги. Жили мы во дворце графа Воронцова. Там, кстати, в 1930-е годы снимали известную и всеми любимую кинокомедию «Веселые ребята» с Любовью Орловой и Леонидом Утесовым.  Это и был наш спальный корпус, в котором мы обосновались.  Здесь, в Крыму, я едва не погиб. Мы с товарищем катались на санках — прямо с крутого берега. В этот раз мы попали в промоину, которая образовалась из-за того, что в водохранилище впадала речка Салгир. Наши санки ушли под лед, а мы оказались под водой. Я тут же сообразил, что надо развернуться и плыть к полынье, где меня и ждали ребята — они бросали ремни, чтобы вытащить меня. А товарищ остался подо льдом. Это была не редкость, когда кто-то из нас погибал - детдомовцы тонули, попадали под машины, падали с деревьев.

 

Завод

Окончив в 1961-м году школу, Гарри Петрович приезжает в Минск к матери, в её квартиру на улице Желуновича. Она получила ее в качестве компенсации за пятнадцать лет сталинских лагерей.  Там она жила вместе с младшим сыном Георгием. «Не отдохнув и недели, я отправился на поиски работы. Впрочем, далеко не ходил — устроился учеником токаря на 11-й Государственный подшипниковый завод. Учиться я мог только на вечернем отделении, поскольку в то время действовало хрущевское законодательство, согласно которому поступить на дневные отделения по гуманитарным специальностям можно было лишь при наличии двухлетнего трудового стажа. На вечернее и заочное отделения поступать разрешалось без трудового стажа: на вечернее отделение юрфака принимали лишь со справкой с места работы. Экзамены я сдал хорошо: одна «четверка», все остальные «пятерки». Но на мою беду в это время в Вооруженных Силах произошло большое сокращение, и тысячи бывших военнослужащих могли поступить в вузы даже при наличии удовлетворительных оценок — для них существовали льготы. Меня вызвали в деканат: «Ты хорошо сдал экзамены, но нам надо принять людей повзрослее тебя. Им в большей степени нужна новая специальность. А ты — молодой, у тебя еще всё впереди. Согласен?» И я по-комсомольски ответил: «Согласен».

 

Служба в армии.

Отработав полтора года на заводе, свидетеля призывают в армию. Службу он проходит в Краснознаменном учебном центре истребительной авиации войск ПВО. Это был закрытый военный городок в селе Саваслейка Выксунского района Горьковской области (ныне — Кулебакский район Нижегородской области). «Учитывая то, что я был уже довольно профессиональным токарем, меня направили в школу младших авиационных специалистов, по окончании которой я был зачислен в дивизионную армейскую авиационную мастерскую. Моей специализацией была вся бортовая оснастка. Мы выполняли под руководством офицеров-технарей так называемые регламентные работы. Драться пришлось не только в детском доме, но и в армии, причем по совершенно разным поводам. К примеру, пришли на обед: накрыт стол на десять человек, на столе — кастрюля; первыми с ложками туда лезли «старики» с тем, чтобы выбрать мясной, а не сальный кусок, затем — кто служил второй год, и уже после них — первогодки. Мне показалось это несправедливым, и я по детдомовской привычке сразу зачерпнул из общей кастрюли. Сидевший напротив меня старослужащий моментально привстал: «Я тебе, салага, эту шайку на голову надену!» В ответ я так треснул ему, что он под соседний стол улетел. Да и вообще следует признать, что я, хоть и детдомовец, но не был приучен к такой жесткой дисциплине, какая существовала в армии».

 

Юридический факультет

Из-за успешной сдачи вступительных экзаменов на юридический факультет БГУ, Гарри Петровича демобилизовали из армии раньше срока - он прослужил не три года, а два года, восемь месяцев. «К техническим наукам я не был склонен. Думалось, что, получив профессию юриста, смогу реально помогать людям — чтобы они не попадали в те неприятные ситуации, которые государство, как капканы, расставляет в нашей жизни и из которых выбраться без помощи толкового юриста попросту невозможно. Я считал эту профессию и благородной, и благодатной одновременно. Благодатной не в смысле финансового достатка — просто эта работа приносила мне внутреннее удовлетворение. К тому же она сулила состязательность. Я ведь еще в юности выходил на ковер и боролся с соперником, прикладывая все усилия, чтобы достичь победы. И часами истязал себя физически, сотни раз проделывал упражнения, чтобы овладеть одним-единственным борцовским приемом или контрприемом, и всё ради одной цели — я хотел стать профессионалом, я хотел побеждать в схватках. (В студенческие годы свидетель был включен в состав молодежной сборной БССР по классической борьбе.) В юриспруденции тоже присутствует дух состязательности: есть следователь, есть адвокат, есть прокурор-обвинитель и защитник. Мне казалось, в этих борениях, если буду обладать достаточными знаниями, если наберусь опыта, я смогу реально помогать людям. Потому что конфликты между гражданином и государством были, есть и будут, причем независимо от того — тоталитарный режим в государстве или демократическое правление».

 

Судья

Сразу после окончания университета в 1969 году и непродолжительной стажировки свидетеля направили в районный центр Костюковичи, Могилёвской области.  Так он стал заведующим юридической консультацией Костюковичского района. Адвокатом проработал недолго — через полтора года начальство, оценившее активность и результативность работы, уговорило Гарри Петровича перейти работать в суд. «Я всё пропускал через сердце. И долго раздумывал, какую меру наказания назначить при осуждении того или иного человека. И над подобными размышлениями порой горевал до часа, до двух ночи, а люди всё это время ждали, поскольку я с народными заседателями находился в совещательной комнате. И всё потому, что на следующий день были назначены другие дела, отложить которые я не мог, так как это привело бы к нарушению сроков их рассмотрения, что оценивалось как процессуальное нарушение, которое мне, судье, дорого бы обошлось — правосудие должно осуществляться в установленные законом процессуальные сроки. Я, что называется, семь раз отмерял и только один раз отрезал. И порой даже спорил с горячими головами народных заседателей, настаивавшими на более жестких мерах наказания или наоборот — неоправданно мягких. Иногда — когда все-таки невозможно было уговорить — исхитрялся прервать процесс, приглашал новых народных заседателей и начинал судебный процесс по-новому. Это, конечно, было не по правилам, но я вынужден был так поступать, чтобы моя профессиональная совесть была спокойна — именно я отвечал за окончательный приговор».

 

Министерство

Отработав 5 лет судьёй, свидетель заступает на работу в министерство юстиции, на должность ведущего специалиста. «На меня была возложена работа по организации и непосредственной проверке судов: проверялось качество судебной работы, существовавшие в судах микроклимат и атмосфера среди работников, организация приёма граждан, исполнения судебных приговоров, решений, а также такие виды общественной и профилактической деятельности, как выездные судебные заседания, вынесение частных определений, обучение народных заседателей, методическая помощь товарищеским судам, повышение профессиональной деятельности судей. Всё это многообразие вопросов и исследовалось в ходе проверок, к которым привлекались, как правило, члены областных или Верховного Суда, в ряде случаев проверки проводились комплексно — тогда уже проверялись органы прокуратуры, нотариат, адвокатура и суды конкретного района или области. Нами также готовились постановления коллегии Министерства юстиции по вопросам организационной деятельности судов — на это обращали особое внимание, поскольку мы не должны были заниматься практикой рассмотрения конкретных дел судьями — какой закон был применен, в какой мере были соблюдены процессуальные нормы при разрешении того или иного дела».

 

Адвокат

К концу 1988 года свидетель уходит из министерства и возвращается к адвокатской практике. «Среди моих подзащитных были и так называемые уважаемые люди. Я шутил, что моими клиентами были все, начиная от членов ЦК КПБ и заканчивая «ворами в законе». Но неправильно будет сказать, что я поднаторел в защите представителей криминального сообщества, хотя значительная часть моих клиентов была действительно из преступного мира: «воры в законе», «воры на положении», «бригадиры», «смотрящие», «бойцы» — там существует иерархия. Воровское «начальство» пользовалось моими услугами довольно широко, сотрудники отделов по борьбе с организованной преступностью даже прозвали меня «адвокатом Терразини»28 — на том основании, что я вытаскивал этих людей из следственных изоляторов или же выводил из-под тяжелых наказаний. Но я в своей деятельности всего лишь использовал недоработки следователей — если дело в суде разваливалось, значит, оно было не слишком объективно и профессионально исполнено: либо было недостаточно улик и доказательств, либо была немотивированная квалификация, сулившая более жесткое наказание и никак не подкрепленная фактическими данными. Развалить такое дело профессионалу ничего не стоило».

 

Политические дела

Но известность Гарри Петровичу  принесли совсем не эти дела, а громкие, резонансные политические дела второй половины 1990-х годов, после прихода к власти Лукашенко: Дело бывшего премьера Вячеслава Кебича,  дело  бывшего министра обороны Павла Козловского, дело председателя правления Первого республиканского приватизационного фонда Александра  Саманкова, дело поэта Славомира Адамовича, дело председателя Правления Национального банка Республики Беларусь Тамары Винниковой, дело журналистов Павла Шеремета и Дмитрия Завадского и многие другие. «Нетрудно догадаться, что такой оборот дела не пришелся по вкусу властям.  Было предпринято колоссальное давление, призванное скомпрометировать меня, всячески опорочить в глазах коллег и общественности. Я прекрасно понимал, что поставлена конкретная задача — выдавить меня из адвокатуры Беларуси. Поэтому в канун октября 1997 года обратился с заявлением об увольнении по собственному желанию, и председатель коллегии, которого некогда я же сам и поставил на эту должность, вместо того, чтобы попытаться защитить меня от необоснованного давления и преследования, быстренько уволил — либо из желания «потрафить» моим преследователям, либо из-за боязни за собственную судьбу. Впрочем, я осознавал, что едва ли найду поддержку не только у руководства коллегии, но и у своих товарищей. Так я перестал быть адвокатом Минской городской коллегии, создание которой когда-то инициировал».

 

Переезд в Москву. 

В 1997 году Гарри Погоняйло уезжает в Москву, где проведёт 7 лет. Там его принимают в состав Московской межтерриториальной коллегии адвокатов, относящейся к адвокатскому объединению Гильдии российских адвокатов. Параллельно Гарри Петрович становится членом Белорусского Хельсинкского Комитета, причем практически сразу его избирают заместителем председателя, а впоследствии он возглавляет комиссию по юридическим вопросам. «Адвокатская деятельность по своей природе — это правозащитная деятельность. К тому же тут много общего с моей работой в Союзе адвокатов, когда мы проводили и аналитическую, и исследовательскую работу, когда анализировали, как именно работают законы и какие изменения и дополнения требуются в случае подготовки новых законопроектов. Правозащитная организация озабочена, по сути, тем же самым: мы отслеживаем работу законов — в какой мере они позволяют защищать те или иные права человека, проводим мониторинг судебной деятельности — насколько эффективно справляются со своими задачами суды, в какой степени соблюдаются права граждан при обращении в органы власти, прокуратуры и милиции. Кроме того, мы предоставляем государственным органам и ту общую картину, которую отслеживаем по результатам нашего мониторинга: насколько реально действует тот или иной закон». 

 

Семья

В 1973 году Гарри Петрович женится на Белецкой Зинаиде Григорьевне. «Я поздно женился. Свою Зинаиду Григорьевну, в девичестве Белецкую, встретил в Костюковичах. Ей было годков восемнадцать, девятнадцатый шел, а мне уже было двадцать шесть. В скором времени появился наш первенец Алексей, через пять годочков жена родила дочку Леночку. А сейчас у нас четыре внучки и правнук. Мы более  сорока  лет вместе, и это с моим-то характером! Все-таки я не подарок, по характеру жестковат и груб бываю, и тем не менее Зинаида Григорьевна — полновластная хозяйка в нашем доме, тут уже я не ведущий — я ведомый. Но могу откровенно сказать, что не ошибся в своем выборе — состоялась наша жизнь и неплохо состоялась, все-таки столько лет вместе. А дальше — сколько уж Господь пошлет. Кто-то, конечно, первым уйдет. Хотя Зинаида Григорьевна говорит мне в таких случаях: «Не смей!» Однако я ни раньше, ни теперь не задумывался, сколько же отпустит мне Господь времени на земле. О смерти не думаю. Я никак не могу согласиться с тем, что нахожусь в чьей-то воле, что 104 кто-то руководит мною, — я принадлежу только себе, и моя жизнь зависит лишь от меня самого. Ведь если я все-таки нахожусь в чьих то руках, то почему этот кто-то не останавливает меня в драматические минуты? Моя жизнь — это результат не чьих-либо, а лишь моих действий и помыслов. Моя жизнь — это всецело мой выбор. Я так сам себе обычно и говорю: «Это — твои решения, твои дела». Что бы ни случилось».

 

Maminka

Garri Petrovič Pogoňajlo se narodil 14. října 1943 v Plesecku v Archangelské oblasti, během pobytu své matky Lidie Filippovny Pogoňajlové v táboře, kam byla odsouzena jako „manželka nepřítele lidu“. „Moje maminka byla vdaná třikrát – poprvé za důstojníka Rudé armády, ale krátce po narození syna Dmitrije se rozvedla. Podruhé se vdala za Ivana Fedotoviče Pogoňajla, který byl také rudým velitelem. Bojoval v občanské válce. V roce 1937 byl však obviněn ze špionáže. Maminka v jeho vinu nevěřila a jela do Moskvy za Vorošilovem, aby ho požádala o ochranu. Vorošilov, který dobře znal jejich rodinu a při cestách do Minsku je dokonce navštěvoval, maminku vyslechl, tvářil se soucitně a slíbil, že to vyřeší. Když se vracela domů, na nádraží v Minsku už na ni čekali příslušníci NKVD. Soudní verdikt byl rychlý a nemilosrdný: byla odsouzena k trestu smrti, ale později byl nejvyšší trest změněn na patnáct let odnětí svobody. Navíc byla obviněna ze špionáže. S cejchem „člen rodiny zrádce vlasti“ se maminka ocitla v jednom ze severních lágrů, které se hojně vyskytovaly na mapě Archangelské oblasti.“

 

Otec

S Garriho otcem se Lidija Filippovna seznámila v táboře. Přestože jejich sňatek nebyl registrován, k dítěti se muž přihlásil: „V kolonce ‚rodiče‘ stojí: otec – Petr Nikolajevič Safronov a matka – Lidija Filippovna Pogoňajlo. O svém otci vím jen to, že se do lágru dostal za nějaké hospodářské trestné činy. Byl odsouzen, odpykal si trest a zůstal v táboře pracovat. Ale ani ta největší tíseň nevyhubila v jeho duši lidskost a dobro. Víc o svém otci nevím: jaký byl, odkud pocházel. Ani jeho fotografii jsem nikdy neviděl. Maminky jsem se neptal, sama o tom nerada mluvila. Po celý další život za svého jediného manžela považovala Ivana Fedotoviče Pogoňajla. Na jiné své muže nevzpomínala. Správa lágru si vybírala nejkrásnější ženy, znásilňovali je nebo je nutili k soužití - a moje matka, aby získala aspoň nějakou ochranu, se sblížila s Petrem Safronovem, mým otcem, a ten ji v jistém smyslu chránil.“ Petr Nikolajevič zemřel v táboře na tuberkulózu v roce 1944, když Garrimu bylo kolem jednoho roku.

 

Lágrové dětství

Až do svých tří let vyrůstal Garri v jeslích v areálu tábora. „Matka vyprávěla, že mi bylo kolem dvou let, když mě jednou vzala k sobě do takzvaného spacího pavilonu, i když se samozřejmě nedal nazvat pavilonem, byl to obyčejný lágrový barák, kde se zleva a zprava tyčily dvoupatrové pryčny. Děvčata si mě posadila na patro a krmila suchary, sušenkami nebo možná cukrovými lízátky – přesně si nepamatuji. Najednou se objevila dozorkyně, vězeňkyně se vylekaly a schovaly mě pod deku. Jenže já jsem byl zvědavý! Kroutil jsem se tam, chichotal se. Dozorkyně mě zaslechla a zamířila na konec baráku – děvčata mě schovala na druhý konec. Když dozorkyně dorazila tam, schovala mě zase jinde. Nakonec mě nenašla. Ale i já jsem byl vylekaný, vnímal jsem reakci dospělých. Byla to moje první vzpomínka, navíc velmi raná – obvykle si člověk něco pamatuje až od pěti let.“

 

Dětský domov

V prosinci 1946, když byly Garrimu tři roky, byl přemístěn z jeslí do dětského domova mimo areál tábora. „Pamatuji si náš spací pavilon, jídelnu, dokonce i tamní jídlo: ječnou kaši, polévku ze sušených brambor, mrkve a cibule, pamatuji si zkažené sledě, podivné těstoviny, zkyslý chléb. Nejchutnější byl odvar ze sušeného ovoce a suchary. Byla to doba velkého hladu, naše žaludky byly pořád prázdné. Běhali jsme na stanici, kde se z vlaků vykládaly pokrutiny určené ke krmení dobytka: strkali jsme si ty pokrutiny do kapes a pak je žvýkali. V létě byly lesní plody a bylinky, které se také daly jíst: šťavel, vrbovka, jitrocel, mladé výhonky borovice. Když jsem byl starší, vytvářeli jsme skupinky, naskakovali do nákladních vlaků, jeli třeba sto kilometrů daleko od dětského domova a tam podnikali nájezdy na trhy a zahrádky. Tak se mimochodem rodil i náš smysl pro přátelství - vždy jsme si navzájem pomáhali. Když strážník chytil jednoho z nás, další se mu okamžitě vrhnul pod nohy, aby kamarádovi pomohl vyváznout z basy.“

 

Krym

Garri býval často nemocný. Na nařízení Nikity Chruščova se takové děti posílaly na ozdravné pobyty. Tak se v roce 1954 Garri dostal na Krym. „Ocitl jsem se ve vesnici Lozovoje u Simferopolu. Je to překrásné, přímo pohádkové místo: pahorkatá krajina s terasově umístěnými vinicemi, které jsme jako kluci rádi obírali, přestože tam pobíhali hlídači, nádherné sady, na které jsme podnikali nájezdy. Bydleli jsme v paláci, který kdysi patřil hraběti Voroncovovi. Mimochodem, právě tam se ve 30. letech natáčela známá a oblíbená komedie Veselí kamarádi s Ljubov Orlovovou a Leonidem Uťosovem. Právě v té části, kde jsme měli ložnice. Tady, na Krymu, jsem málem přišel o život. S kamarádem jsme sáňkovali – přímo ze strmého břehu. Jednou jsme se propadli do vody, která nezamrzla kvůli tomu, že v tom místě se do přehrady vlévala řeka Salhyr. Naše sáňky se potopily a my jsme se ocitli pod vodou. Hned mi hlavou problesklo, že se musím otočit a plavat zpátky k nezamrzlému místu, kde na mě už čekali kluci – házeli do vody opasky, aby mě vytáhli. Kamarád zůstal pod ledem. Nebylo to nic mimořádného, že někdo z nás zemřel – děti z dětského domova se topily, končily pod koly aut nebo padaly ze stromů.

 

Továrna

V roce 1961, po dokončení střední školy, přijel Garri Petrovič za matkou do Minsku. Byt v Žylunovičově ulici, kde bydlela společně se svým mladším synem Georgijem, matka získala jako kompenzaci za patnáct let strávených ve stalinských lágrech. „Ani ne po týdnu jsem se vydal hledat práci. Daleko jsem chodit nemusel – sehnal jsem místo soustružníkova učně v závodě na výrobu ložisek. Mohl jsem si dovolit jen večerní studium, protože v té době platily chruščovovské zákony, podle kterých hlásit se na humanitní obory s denní formou studia bylo možné teprve po dvou letech v zaměstnání. Večerní a dálkové studium bylo umožněno bez předchozí pracovní praxe: na oddělení večerního studia právnické fakulty se vyžadovalo jen potvrzení ze zaměstnání. Zkoušky jsem složil úspěšně, s jednou dvojkou a jedničkami. Jenže jsem měl smůlu, protože v té době zrovna proběhlo velké snižování stavů v armádě a tisíce bývalých vojáků byly přednostně přijímány na vysoké školy i s jen uspokojivými známkami. Zavolali mě na děkanát a řekli: „Zkoušky jsi složil úspěšně, ale musíme přijmout lidi, kteří jsou starší než ty. Novou profesi budou potřebovat víc. Ty jsi mladý, máš všechno před sebou. Souhlasíš?“ A já, jako správný komsomolec, jsem odpověděl: „Souhlasím.“

 

Vojna

Po půlroce práce v továrně byl Garri odveden na vojnu. Sloužil ve Studijním centru stíhacího letectva vojsk protivzdušné obrany. Bylo to uzavřené vojenské městečko v obci Savaslejka v Gorkovské oblasti (dnes Kulebakský okres v Nižněnovgorodské oblasti Ruska). „S ohledem na to, že jsem už byl poměrně kvalifikovaným soustružníkem, mě poslali do školy pro nižší letecké techniky, po jejímž absolvování jsem byl přiřazen k divizním leteckým dílnám. Moje specializace zahrnovala veškeré palubní zařízení. Pod vedením důstojníků jsme prováděli takzvané programové práce.

Prát jsem se nemusel jen v dětském domově, ale i na vojně, a to z nejrůznějších důvodů. Třeba jednou jsme přišli na oběd, stůl byl prostřen pro deset lidí, na stole stál hrnec. Jako první si nakládali ‚mazáci‘, ti si mohli vzít víc masa, po nich ti, kteří sloužili druhým rokem a teprve pak ‚zobáci‘. Mně to přišlo nefér a podle zvyku z děcáku jsem si hned nabral ze společného hrnce. Mazák, který seděl naproti mně, se okamžitě zvedl se slovy: ‚Ty zobane, dej si pozor, abych ti ten kastról nenarazil na hlavu!‘ Majznul jsem mu tak, že odletěl až pod vedlejší stůl. Musím říct, že i když jsem vyrůstal v dětském domově, nebyl jsem zvyklý na tak tvrdou kázeň, která platila na vojně.“

 

Právnická fakulta

Díky úspěšně složeným vstupním zkouškám na Právnickou fakultu Běloruské státní univerzity byl Garri Petrovič demobilizován předčasně – místo tří let sloužil dva roky a osm měsíců. „K technickým disciplínám jsem sklon neměl. Myslel jsem si, že když získám právnickou profesi, budu moct skutečně pomáhat lidem, aby se nedostávali do nepříjemných situací, které stát líčí jako pasti, a dostat se z nich bez pomoci kvalitního právníka prostě nejde. Považoval jsem to povolání za ušlechtilé a prospěšné zároveň. Tou prospěšností nemyslím finanční prospěch – ta práce mi přinášela vnitřní uspokojení. Navíc slibovala duch soupeření. Už v mládí jsem na žíněnce rád zápasil s pomyšlením na vítězství. Celé hodiny jsem věnoval vyčerpávajícímu tréninku a stokrát jsem dělal různé cviky, abych se naučil jediný chvat nebo protichvat, to všechno s jediným cílem – chtěl jsem se stát profesionálem a vítězit v zápasech (v době studií na vysoké škole jsem byl zařazený do juniorské reprezentace BSSR v řecko-římském zápasu). A v právu je také přítomen duch soutěžení: je tam vyšetřovatel, advokát, státní zástupce a obhájce. Měl jsem představu, že pokud budu mít dostatek znalostí, pokud získám zkušenosti, budu schopen v těchto zápasech skutečně pomáhat. Protože konflikty mezi občanem a státem byly, jsou a budou bez ohledu na to, jestli ve státě vládne totalita, nebo demokratické zřízení.“

 

Soudce

Po dokončení studií v roce 1969 a po krátké praxi zamířil Garri do okresního města Kascjukovičy v Mahiljovské oblasti, kde se stal vedoucím právní poradny Kascjukovičského okresu. Advokátem nezůstal dlouho – po roce a půl si nadřízení všimli Garriho aktivního přístupu a dobrých pracovních výsledků a přesvědčili ho, aby přešel na soud. „Všechno jsem velmi prožíval. Dlouho jsem přemýšlel, jakou míru trestu mám zvolit v případě odsouzení. Těmito úvahami jsem se někdy trápil až do druhé hodiny ranní, a lidé celou tu dobu museli čekat, zatímco jsme spolu se soudci z lidu jednali v poradní místnosti. A to proto, že na další den byly naplánovány další věci, které jsem nemohl odsunout. Vedlo by to k nedodržení projednávacích lhůt, což se považovalo za procesní porušení, a to mě jako soudce mohlo přijít draho, jelikož se soudnictví má vykonávat v zákonem stanovených procesních lhůtách. Postupoval jsem podle přísloví ‚dvakrát měř, jednou řež‘. Někdy jsem dokonce diskutoval s horkými hlavami mezi soudci z lidu, kteří trvali na přísnějším trestu, nebo naopak – na neopodstatněně mírném. Občas, když se mi nedařilo je přesvědčit, využil jsem možnosti přerušit řízení, povolat nové soudce z lidu a zahájit řízení znovu. Nebyl to samozřejmě řádný postup, ale musel jsem se k tomu uchýlit, aby moje profesní svědomí zůstalo klidné – byl jsem to já, kdo nakonec nesl odpovědnost za definitivní rozsudek.“

 

Ministerstvo

Po pěti letech práce soudce začal Garri pracovat na Ministerstvu spravedlnosti na pozici vyššího úředníka. „Mé povinnosti zahrnovaly organizaci a bezprostřední kontrolu soudců: kontrolovali jsme kvalitu soudcovské práce, prostředí na soudech a atmosféru v kolektivech, organizaci komunikace s obyvateli, plnění soudních rozhodnutí a také veřejné a preventivní aktivity, jako jsou soudní jednání v terénu, vydávání usnesení a školení soudců z lidu, metodická podpora tehdejších soudružských soudů, zvyšování kvalifikace soudců. Celá tato široká škála otázek se zkoumala v průběhu kontrol, do kterých se zpravidla zapojovali také členové oblastních soudů nebo Nejvyššího soudu, v řadě případů byly kontroly komplexní, pak se kontrolovaly orgány státního zastupitelství, notáři, advokáti a soudy jednotlivých okresů nebo oblastí. Připravovali jsme také usnesení kolegia Ministerstva spravedlnosti v otázkách organizační činnosti soudů. Tomu se věnovala zvláštní pozornost, protože jsme měli na starosti soudní praxi projednávání jednotlivých věcí: který zákon byl použit, do jaké míry byly dodrženy procesní předpisy při rozhodování v té či oné věci.“

 

Advokát

Na konci roku 1988 Garri opustil ministerstvo a vrátil se k advokátní praxi. „Mezi mými klienty byly prominentní osoby. Žertem jsem říkal, že jsem hájil všechny, počínaje členy ÚV komunistické strany a konče mafiánskými bossy. Není ale pravda, že zkušenosti jsem získal obhajobou lidí z podsvětí, ačkoliv významná část mých klientů opravdu pocházela z kriminálního prostředí – od mafiánských šéfů až po pěšáky, funguje tam striktní hierarchie. „Vedení“ mafie využívalo mých služeb poměrně často, proto mi příslušníci útvaru pro boj s organizovaným zločinem neřekli jinak než „advokát Terrasini“, a to kvůli tomu, že jsem tahal tyto lidi z vyšetřovací vazby nebo je zachraňoval před vysokými tresty. Ve své práci jsem pouze využíval chyb vyšetřovatelů – pokud se obvinění u soudu rozpadlo, znamenalo to, že nebylo dostatečně objektivně a profesionálně připraveno. Buď chyběly důkazy, nebo se uváděla chybná kvalifikace, která stanovovala tvrdší trest, aniž by byla podložena fakty. Rozbít takové obvinění je pro profesionála hračka.“

 

Politické kauzy

Slávu však Garrimu nepřinesly tyto kauzy, ale známé procesy, které se odehrály v druhé polovině 90. let, po příchodu Lukašenka k moci: kauza bývalého premiéra Vjačaslava Kebiče, bývalého ministra obrany Pavla Kazlouského, předsedy představenstva Prvního republikového privatizačního fondu Aljaksandra Samankova, básníka Slavamira Adamoviče, předsedkyně představenstva Národní banky Běloruské republiky Tamary Vinnikavové, novinářů Pavla Šeremeta a Zmicera Zavadského a mnoho dalších. „Není překvapivé, že takový obrat nebyl vedení státu po chuti. Vyvíjeli enormní tlak, snažili se mě zkompromitovat a všemožně očernit v očích kolegů a veřejnosti. Bylo zřejmé, že jejich cílem je mé vyloučení z advokátní praxe v Bělorusku. Proto jsem krátce před říjnem 1997 podal výpověď a předseda komory, kterého jsem kdysi jmenoval do funkce, místo toho, aby se mě pokusil bránit před neopodstatněným tlakem a pronásledováním, mou výpověď okamžitě přijal – ať už si chtěl šplhnout u mých pronásledovatelů, nebo se bál o vlastní osud. Ostatně, uvědomoval jsem si, že nejen u vedení komory, ale i u svých kolegů mohu jen těžko hledat podporu. Tak skončilo moje působení v Minské městské advokátní komoře, jejíž založení jsem kdysi inicioval.“

 

Přestěhování do Moskvy

V roce 1997 odjel Garri Pogoňajlo do Moskvy, kde zůstal následujících 7 let. Byl přijat do Moskevské meziregionální advokátní komory, která spadá pod Svaz ruských advokátů. Současně s tím se Garri stal členem Běloruského helsinského výboru, vzápětí byl zvolen jeho místopředsedou, později řídil komisi pro právní otázky. „Advokátní činnost je ze své podstaty činnost lidskoprávní. Navíc je tu hodně společného s mou prací ve Svazu advokátů, kde jsme se také věnovali analytické a výzkumné činnosti, analyzovali, zda zákony fungují přesně a jaké změny a doplnění jsou zapotřebí při přípravě nových zákonů. Lidskoprávní organizace v podstatě dělá stejnou práci: sledujeme fungování zákonů, do jaké míry umožňují hájit ta či ona lidská práva. Monitorujeme soudnictví – nakolik efektivně soudy zvládají své úkoly, do jaké míry se dodržují práva občanů, kteří se obracejí na orgány státní správy, prokuratury a policie. Kromě toho předkládáme státním orgánům celkový obraz, který vychází z výsledků našeho monitorování: do jaké míry jsou jednotlivé zákony účinné.“

 

Rodina

V roce 1973 se Garri oženil se Zinaidou Grigorjevnou Beleckou. „Oženil jsem se pozdě. Zinaidu jsem potkal v Kascjukovičích. Jí bylo osmnáct, zatímco mně dvacet šest. Zanedlouho se nám narodil syn Aleksej, za pět let manželka porodila dcerku Lenočku. Teď máme čtyři vnučky a jednoho pravnuka. Jsme spolu přes čtyřicet let, a to s mou povahou! Nejsem žádná výhra, bývám prchlivý a nevrlý, ale přesto – Zinaida má u nás doma neomezenou moc, tam nejsem vedoucí, ale nechám se vést. A mohu říct upřímně, že jsem zvolil správně – naše manželství se vydařilo, přece jen jsme tolik let spolu. A dál – kolik nám bůh odměří. Jeden z nás samozřejmě odejde jako první. I když Zinaida mi v takových chvílích říká: ‚Opovaž se!‘ Ale ani dříve ani teď nepřemýšlím o tom, kolik času na zemi mi pánbůh nadělí. Na smrt nemyslím. Nejsem schopen přistoupit na to, že jsem podřízen cizí vůli, že mě někdo řídí – patřím jen sobě a můj život záleží pouze na mně. Protože kdyby nade mnou přece jen někdo držel ochrannou ruku, proč mě nezastavil v dramatických okamžicích? Můj život je výsledkem mých činů a rozhodnutí, nikoliv někoho jiného. Můj život je zcela moje volba. Většinou si říkám: Jsou to tvoje rozhodnutí a tvoje problémy. Ať se děje cokoliv.“