The following text is not a historical study. It is a retelling of the witness’s life story based on the memories recorded in the interview. The story was processed by external collaborators of the Memory of Nations. In some cases, the short biography draws on documents made available by the Security Forces Archives, State District Archives, National Archives, or other institutions. These are used merely to complement the witness’s testimony. The referenced pages of such files are saved in the Documents section.

If you have objections or additions to the text, please contact the chief editor of the Memory of Nations. (michal.smid@ustrcr.cz)

Nikita (Никита) (* 1987)

• родился 27 октября 1987 г. в г. Минске Республики Беларусь, тогдашней БССР

• окончил школу, затем 1-й Лицей машиностроения по специальности Механическая обработка металла на станках и линиях

• постоянно искал и менял работу

• в 2020 г. работал администратором в Батутном центре

• 10 августа 2020 г., выходя из перехода, получил удар двумя пулями

• 10 августа 2020 г. был арестован, доставлен в РОВД

• с 11 августа по 14 августа 2020 г. содержался в ЦИП Жодино

• обратился за медицинской помощью к Чешской Республике

• находится в Чешской Республике на реабилитации

(Příběh v ruskojazyčné verzi následuje tu českou)

 

Příběh svědka

Nikita se narodil v roce 1987 v Minsku v Běloruské republice, v tehdejší Běloruské sovětské socialistické republice. O rodičích: „Moje máma vždycky ráda šila. Nyní je hackerka, zajímají ji špičkové technologie. Táta se mnou hrál fotbal a bral mě na střechu, když pokládal krytinu.“ Matka pochází z rusko-ukrajinské rodiny, otec je Bělorus. „Koluje ve mně krev sovětských socialistických republik. Vždycky jsem byl rád, že jsem se narodil v Sovětském svazu, kde jsme žili jako jedna velká rodina.“

 

Úcta ke stromům 

Nikita chodil do 127. základní školy ve Frunzenském obvodu v Minsku. Měl dobré vztahy s učitelem biologie, který jej naučil milovat svět kolem sebe. Příroda se Nikitovi stala celoživotním zdrojem inspirace a vyrovnanosti. „Stromy na naší planetě existují déle než lidé, to znamená, že jsou moudřejší. To mě vede k respektu vůči všemu, co roste.“

V roce 2003 absolvoval 1. lyceum strojního inženýrství v oboru mechanické zpracování kovů na obráběcích strojích a linkách. Poté neustále hledal a měnil práci. Pracoval ve skladu, na trhu, jako tester v IT společnosti, v Rusku byl správcem počítačového klubu v Krasnodaru a dělníkem na stavbě v Moskvě. „Vypravil jsem se na cesty a zalíbil se mi Krasnodar. Tak jsem se rozhodl, že tam chvíli zůstanu a našel jsem si práci. Mám bohaté zkušenosti. Vždycky mě bavilo, co jsem dělal.“

V poslední době Nikita pracoval jako správce trampolínového centra – učil děti skákat na trampolíně, organizoval oslavy narozenin. Kromě toho si přivydělával výrobou svítidel. Ve volném čase se vydával na dlouhé vycházky se svým setrem Bobem, procházel se kolem řeky Svislač a přemýšlel o životě. „Můj vnitřní svět byl plný cestovatelských snů. Mám dobrý vztah k přírodě i k lidem.“

 

Apolitický člověk

Události spojené s prezidentskými volbami v Bělorusku Nikitu nezajímaly, stejně jako politika obecně: „Politika a zprávy nikdy nebyly oblastí mých zájmů. Kdyby nedošlo k tomu, k čemu došlo. Pořád ještě nechápu, proč se mi to stalo.“ 

Desátého srpna se Nikita vracel domů z práce. Kamarád ho telefonicky varoval, že hlavní třída ve městě je uzavřená. „Ulice někdy bývají zavřené, nepřikládal jsem tomu žádnou váhu. Zjevně mi plně nedocházelo, co se děje.“ Ukázalo se, že metro má zavřené stanice od Kupalovské po Mládežnickou. Dalším varováním mohl být náhodně zaslechnutý rozhovor – starší muž varoval dívku, že teď je nebezpečné vycházet z metra. „Nezastavila mě ani krev na schodech, rozbité sklo a povalující se cáry hadrů.“ 

Nikita vyšel z podchodu metra. „Venku byl hluk připomínající výbuchy slavnostního ohňostroje. Uviděl jsem řady lidí, kteří skrývali své tváře pod černými maskami. Tloukli obušky o své štíty. Zatímco jsem si prohlížel jejich řady, čas se na několik vteřin jakoby zpomalil. Vypadalo to jako natáčení akčního filmu. Najednou jsem uviděl, jak mým směrem zamířily zbraně.“ První kulku dostal do hrudi. Druhá zasáhla čelo. Úder byl neuvěřitelně silný. Byly to gumové projektily, naštěstí nepronikly do těla.

Nikita se otočil a vydal se směrem, kterým se pohybovala obrovská masa lidí. V obchodě si koupil vodu a umyl si obličej. Vyšel na pahorek. „Díval jsem se z něho na místo, kde mě střelili, a přemýšlel jsem, proč se to stalo. Vždyť jsem nic špatného neudělal!“ Lidí bylo hodně. Někteří se dokonce procházeli s kočárky. Brzy jejich směrem letěly zábleskové granáty a byl vypuštěn slzný plyn. „Nedalo se dýchat. Někdo kašlal, někdo plakal, někdo v panice utíkal. Já jsem se rozhodl, že se dostanu domů.“

 

Anton, služebna milice, OMON. „Bráškové“ nejsou bratři

„Když se děje něco špatného, jdu vždycky do chrámu v ulici Eufrosiny Polocké nedaleko od našeho domu.“ Nikita už stál na přechodu pro chodce, a když se rozsvítila zelená, vykročil. „Uslyšel jsem za sebou výkřiky. Chytili mě za ruce a za nohy a hodili mě do antonu.“

V antonu bylo asi deset zadržených lidí. «Omonovcům» (příslušníci zvláštních policejních jednotek OMON) od pohledu nemohlo být víc než pětadvacet let. „Ti lidé se nijak nekrotili ani ve svých výrazech, ani v agresivitě. Do mysli se mi vryl okamžik, kdy do antonu hodili osmnáctiletého mladíka, kterému v tašce našli Molotovův koktejl. «Omonovci» začali po tom klukovi skákat. A když se ho zeptali na něco ohledně změn, on... se prostě pomočil. To byla jeho odpověď.“ Když se «omonovci» unavili, zahájili „upřímný“ rozhovor. „Nebyl to dialog, ale monolog. Vyčítali nám, že už půl roku nebyli doma a že místo toho, aby byli s manželkou, musejí nás mlátit. Říkali nám ,bráškové‘, ale copak bratr začne mlátit bratra takovým bestiálním způsobem?“

Přijel druhý anton. „Čekala nás překážková dráha. Museli jsme rychle běžet s věcmi. Když zaváháte, chytíte třikrát víc ran. Když jsem skočil do druhého antonu, dostal jsem ránu pěstí do hrudi tak, že jsem zůstal bez dechu a upadl jsem.“ Na obvodní služebnu milice je vezli v dalším antonu – po čtyřech v oddělených klecích. „Lidé se dusili, ale nikoho to nezajímalo.“ 

Kolem půlnoci zadržené vyložili v obvodní služebně milice a na cestu je vyprovázeli údery obušků. Na dvoře je položili tváří na dlažbu, spoutali jim ruce a přitom sprostě nadávali. „Vyvedli mě po schodech do prvního patra a hodili mnou o zeď, po které jsem se svezl. Pak mě zavedli do kanceláře, kde nás čekal muž bez masky. Hned mě hodili na podlahu a nejméně tři lidé mě začali mlátit, především do nohou. Když toho nechali, zvedli mě a zeptali se, jestli budu chodit na demonstrace. Natočili si mé jméno a příjmení na kameru.“

Po mučení ho odvedli do jednacího sálu, kde visely portréty zasloužilých milicionářů. Příslušníci si otáčeli výložky, aby je nebylo možné identifikovat a určit, kdo má jakou hodnost. „Bylo tam mnoho takových lidí jako já, takových ,brášků‘. A také hnědé skvrny od krve na bílých dlaždicích.“

Po nějaké době předvolali Nikitu k výslechu. „Ukázali mi můj, už rozbitý telefon – a začali mě bít, mučit a vyhrožovat mi. To trvalo tak dlouho, dokud člověk, který seděl v rohu kanceláře, neřekl: ,Stačí, on nic neví, nic nemá, nechte ho.‘“ 

Odvedli ho do kanceláře k sepsání protokolu. Vytáhli mu tkaničky z tenisek. Sundali pouta z rukou. „Jednoho ,brášku‘ zrovna vyslýchali. Přátelsky ho požádali, aby jim řekl heslo ke svému telefonu, a jakmile telefon odblokovali, srazili chlapce kopnutím na zem a bili ho před mýma očima tak tvrdě, že si to nikdo nedokáže představit. Trochu předběhnu a řeknu, že v cele už se nehýbal.“ Protokol mu do rukou nedali. Jeho práva mu nevysvětlili. 

Kolem poledne přijel anton, aby zadržené odvezl do vazební věznice. „Museli jsme rychle najít své věci a běžet do antonu pod další smrští ran.“ ,Brášky‘ položili na kolena. Tak je převezli do Žodziny. 

 

Žodzina

V Žodzině asi pětadvacet zadržených zavedli na vnitřní dvůr o rozměrech 3x10 metrů, nad hlavou mříž. Tam je drželi do půlnoci. „Na tomhle dvorku jsem si začal uvědomovat, co se stalo. Našel jsem stopy po kulkách – ohromnou skvrnu zaschlé krve na hrudi. Bolest v žebrech mi nedovolovala se otočit.“

Po půlnoci je odvedli do cel. „Chlapi v cele, kteří byli zadržení dříve, už 9. srpna, nás velmi radostně přivítali. Chtěli vědět, co se děje ve městě. Nebylo tam dost postelí pro každého, tak někteří spali po dvou s hlavami na protilehlých koncích postele, někdo ležel na podlaze, někteří se střídali – jeden se vyspal a přenechal místo ,bráškovi‘. Obecně se dá říct, že se spalo všude, i na lavici a na stole, kde jsme jedli. Chlapec, kterého bili kvůli telefonu, byl s námi v cele také. Ten na tom byl z nás nejhůř a měl postel sám pro sebe.“

Věk zadržených byl od šestnácti do šedesáti let. „Jednomu muži se zlomenou rukou se dostalo lékařské pomoci teprve druhý den, odvezli ho do nemocnice.“ V cele panovala přátelská atmosféra. Žertovali, vyprávěli si vtipy, předávali informace a mluvili o událostech. 

Někteří byli v cele déle než tři dny bez soudu. Lidé byli předvoláváni k takzvaným soudům, které se odehrávaly přes Skype. Odsuzovali je od tří do patnácti dnů. „Od těch, koho odsoudili, si brali telefonní čísla příbuzných, aby je mohli informovat, co se se zadrženými děje.“

„V pátek odpoledne, když jsme hráli vrhcáby a dámu, které jsme si udělali z chleba, vyzvali mě a ještě tři chlapce z naší cely k odchodu. Odvedli nás do cely, kde na zemi ležely věci. Posbírali jsme si, co jsme našli, a vyšli jsme pod širé nebe.“

 

Pohádkové stany dobrovolníků

„Takhle jsem si své osvobození rozhodně nepředstavoval. Dobrovolníci jsou neuvěřitelní lidé. Uspořádali pro nás přímo pohádkový svátek. Připadalo mi, že jsem se ocitl na radostném jarmarku. Přivítali nás s otevřeným srdcem a duší,“ tak popisuje Nikita velký stanový tábor dobrovolníků. Vedli zde seznamy zadržených a pomáhali příbuzným najít jejich blízké, dávali lidem najíst, nabízeli čaj, do rukou strkali tašky s jídlem, rozdávali nejnutnější věci. „Nějaká babička mi ze stanu podala pár tkaniček. Trofejních, mám je pořád u sebe.“ 

Dobrovolníci odvezli Nikitu domů. „Po cestě jsem viděl, jak lidé mávají květinami a vlajkami. Když jsem to sledoval, cítil jsem velikou radost. V takových chvílích vám dochází, že ozdobou měst nejsou věznice ani budovy soudů, ale lidé, kteří projevují dobrou vůli. V celém tom příběhu jsem vděčný, že jsem se setkal s dobrovolníky. Oni ukázali, že jsme jeden národ a že v těžké situaci můžeme jeden druhému pomoci.“

 

Zbav nás od zlého…

Na otázku, zda je věřící, Nikita s jistotou odpovídá: „Ano, věřící.“ Na otázku, zda je farníkem nějakého chrámu, odpovídá filozoficky: „Chrám je v nitru člověka. Není nutné vázat se k nějakému konkrétnímu místu. Církev je jenom prostředníkem mezi člověkem a Bohem.“ 

V modlitbě Otčenáš je jeden verš, který se Nikitovi zdá být v současném Bělorusku aktuální jako nikdy dříve: „Otče náš, zbav nás od zlého.“ Zlým je nazýván sám ďábel a od něj pocházejí pokušení. „Zlo plodí chtivost a zálibu v moci. Ďábel, to je, když o moc usilují pomocí nejkrutějšího vyřizování účtů s nevinnými.“

 

Touha

„Pro mě je jen otázkou času, kdy s klidnou duší budu moct vzít batoh a vyrazit na další zajímavá místa. Zajímá mě nejenom nedotčená příroda, ale i města. Praha je velmi krásná. Budovy zde vypadají staře, ale ne opuštěně, nejsou zapomenuté. Lidé udržují jejich přirozenou krásu. To se mi líbí nejvíc.“

 

 

Никита родился 1987 г. в г. Минске Республики Беларусь, тогдашней БССР. О родителях: «Маме всегда нравилось шить, сейчас она хакер, увлекается высокими технологиями; отец, играл со мной в футбол и брал на крышу закатывать рубероид». Мама из русско-украинской семьи, отец белорус: «Во мне бурлит кровь советских социалистических республик, и я всегда был рад тому, что родился в СССР, где мы жили одной большой семьей».

 

Уважение к деревьям

Учился в общей школе №127 Фрунзенского района. Учитель по биологии научил любить окружающий мир, с преподавателем был хороший контакт. Природа на всю жизнь стала источником вдохновения и умиротворения: «Деревья существуют на нашей планете дольше, чем люди, значит они мудрее, что вызывает у меня уважение ко всему произрастающему». 

В 2003 г. окончил Лицей №1 машиностроения по специальности Механическая обработка металла на станках и линиях. После этого постоянно искал и менял работу. Работал на складе, на рынке, тестировщиком в IT-компании, и в России — администратором компьютерного клуба в Краснодаре, рабочим на стройке в Москве. «Поехал путешествовать и понравился Краснодар, решил там пожить и нашел себе работу. Опыт у меня разнообразный, мне всегда нравилось, чем я занимался».

В последнее время Никита работал администратором батутного центра — обучал детей прыжкам на батуте, проводил дни рождения. Еще подрабатывал на производстве светильников. В свободное время отправлялся на долгие прогулки сеттером по кличке Боб, гулял вдоль реки Свислочь, размышлял о жизни. «Мой внутренний мир наполнялся мечтами о путешествиях. Я хорошо отношусь к природе и людям». 

 

Аполитичный человек

События, связанные с президентскими выборами в Беларуси, Никиту не интересовали, как и политика в целом: «Политика и новости никогда не были сферой моих интересов. Если бы не то, что произошло. До сих пор не понимаю, почему это со мной случилось». 

10 августа Никита возвращался с работы домой. Товарищ по телефону предупредил его, что центральный проспект перекрыт. «Улицы иногда бывают перекрыты, я не придал этому значения, не вполне понимая, что происходит». Оказалось, что в метро, куда он спустился, закрыты станции метро от Купаловской до Молодежной. Следующим предупреждением был случайно подслушанный разговор — пожилой мужчина предупреждал девушку, что выходить сейчас на улицу из перехода опасно. «Не остановила меня и кровь на лестнице, разбитые стекла, валяющиеся тряпки».

Никита поднялся из перехода наверх. «На проспекте стоял шум, похожий на взрывы праздничного салюта. Я увидел колонну людей, которые скрывали лица за черными масками — они били по своим щитам дубинками. В течение нескольких секунд, пока я рассматривал колонну — время будто замедлилось. Было похоже, что снимают боевик. Вдруг я увидел, как в мою сторону направляются ружья». Первая пуля попала в грудь. Вторая в лоб. Удар был ошеломляюще сильный. Это были резиновые пули, на счастье проникающего ранения не произошло.

Никита развернулся и пошел в сторону, куда двигалась огромная масса людей. Он купил в магазине воду, умыл лицо. Поднялся по горке, «откуда смотрел на место, где в меня стреляли, и размышлял, почему так произошло, ведь я не сделал ничего плохого». Людей было много, некоторые прогуливались с колясками. Вскоре в их сторону полетели светошумовые гранаты и был выпущен слезоточивый газ. «Нечем было дышать, кто-то кашлял, кто-то плакал, кто-то в панике убегал, я решил добираться домой».

 

Автозак, РОВД, ОМОН. «Братишки» — не братья 

«Когда происходит что-то неладное, я всегда иду в храм на улице Евфросинии Полоцкой — недалеко от моего дома». Никита уже стоял на пешеходном переходе, и когда загорелся зеленый свет — сделал шаг. «Услышал окрики за спиной. Меня схватили за руки и ноги, и бросили в автозак».

В автозаке было около 10 человек задержанных. Омоновцам на вид нельзя было дать больше 25 лет. «Эти люди не сдерживались ни в высказываниях, ни в агрессии». Запомнил момент, когда в автозак забросили молодого человека 18 лет, у него в сумке нашли коктейль Молотова и по нему начали прыгать. И когда его спросили что-то насчет перемен, он просто сделал лужу — это был его ответ». Когда омоновцы выдохлись, начали «задушевный» разговор. «Это был не диалог, а монолог. Они упрекали нас, что пол года не были дома, и вместо того, чтобы быть с женой, они должны нас бить. Они нас называли „братишки“, но разве станет брат избивать брата столь зверским образом?»

Приехал второй автозак. «Нас ждала полоса препятствий, нужно было быстро с вещами пробежать, если медлишь — получаешь в три раза больше ударов. Когда я запрыгнул во второй автозак, мне кулаком ударили в грудь так, что перехватило дыхание, я упал». В РОВД их везли в следующем автозаке — по четыре человека в одиночных клетках. «Люди задыхались, но никому до этого не было дела».

К полуночи арестованных выгрузили у РОВД, сопровождая ударами дубинок. Во дворе уложили лицом на плитку, на руки одели стяжки, сопровождая нецензурной бранью. «Меня завели по лестнице на 2-й этаж, швырнули к стене, по которой я скатился. Потом завели в кабинет, в котором нас ожидал человек уже без маски, сразу бросили на пол и начали избивать дубинками не менее трех человек и в основном по ногам. Когда это прекратилось, меня подняли, и спросили „буду ли я ходить на митинги? “ Записали имя фамилию на камеру».

После пыток, отвели в актовый зал, где висели портреты почетных милиционеров. Сами сотрудники при этом переворачивали свои погоны для того, чтобы их не могли опознать, и определить кто в какой должности. «Там было много людей, таких же как я — „братишек“ и бурые, подсохшие пятна крови на белом кафеле». 

После некоторого времени его вызывали на допрос. «Показав мне мой, уже разбитый, телефон — начали бить, пытать и угрожать. Продолжалось это до тех пор, пока человек, сидящий в углу кабинета за столом, что-то писавший, не сказал: „хватит, он ничего не знает, у него ничего нет, отпускайте его“». 

Провели в кабинет для составления протокола. Выдернули шнурки из кед. Сняли стяжки с рук. «Один „братишка“ давал показания, его по-дружески просили назвать пароль от телефона, но как только телефон разблокировали, парня ударом ноги сбили на пол, и били на моих глазах настолько жестко, что невозможно себе представить. Забегая вперед, скажу, что в камере он уже не двигался». Протокол на руки не дали. Права не разъясняли.

Около 12 часов дня приехал автозак, чтобы перевести арестованных в ЦИП. «Мы должны были в спешке разыскать свои вещи, и бежать в автозак под очередным градом ударов. „Братишек“ поставили на колени». Перевезли в Жодино.

 

Жодино

В Жодино около 25 арестованных поместили во внутренний двор — 3х10 метров, решетка над головой. Держали до полуночи. «В этом дворике я начал осознавать, что произошло, обнаружил следы от выстрелов — огромное пятно засохшей крови на груди. Боль в ребре не давала повернуться». 

После полуночи развели по камерам. «Ребята в камере, задержанные ранее, 9 августа, встретили нас очень радостно — они хотели знать, что происходит в городе. Коек на всех не хватало, кто-то спал валетом, кто-то на полу, кто-то менялся, выспался — уступил место „братишке“. В общем, спали везде — и на скамье, и на столе, где употребляли пищу. Парень, которого били за телефон, тоже был в камере, ему было тяжелее всех, и он был один на койке».

Возраст арестованных был от 16 до 60 лет. «Одному человеку с переломом руки только на второй день удалось добиться медицинской помощи — его отвезли в госпиталь». В камере была дружеская атмосфера — шутили, рассказывали анекдоты, делились информацией и рассказывали о событиях. 

Кто-то находился в камере больше трех суток без суда. Людей вызывали на так называемый суд, который проходил по скайпу. Осуждали от 3 до 15 суток. «Кого осудили на тое суток — записывали номера телефонов родственников арестованных —чтобы сообщить, что с ними». 

«В пятницу после обеда, когда мы играли в нарды и шашки, которые сделали из хлеба, меня и еще троих ребят из нашей камеры, позвали на выход. Нас привели в камеру, где на полу лежали вещи, что нашли — забрали. Мы вышли под открытое небо».

 

Сказочные шатры волонтеров

«Совсем не так я представлял себе момент освобождения. Волонтеры — удивительные люди. Они устроили для нас фееричный праздник. Мне казалось, что я попал на радостную ярмарку. Нас встретили с открытым сердцем и душой» — так описывает Никита большой лагерь с шатрами. Тут вели списки задержанных — помогали родственникам найти своих близких, кормили, поили чаем, вкладывали в руки пакеты с едой, раздавали самое необходимое. «Бабуля из шатра протянула мне пару шнурков — трофейных, они у меня до сих пор с собой». 

Волонтеры отвезли Никиту домой. «По дороге я видел, как люди размахивали цветами и флагами. Я испытвал огромную радость, наблюдая это. В такие моменты понимаешь, что город украшают не тюрьмы, не здания судов, а люди, которые проявляют добрую волю. Во всей этой истории, я рад встрече с волонтерами. Они показали, что мы один народ, и что в тяжелой ситуации мы можем помочь друг другу».

 

Избави нас от Лукавого…

На вопрос верующий ли — Никита уверенно отвечает «да, верующий». Является ли прихожанином какого-то храма — философски. «Храм находится внутри человека. Быть приближенным к какому-то конкретному месту — не имеет значения, церковь только посредник между человеком и Богом».

Есть одна строка из молитвы «Отче наш», которая кажется Никиту актуальной как никогда для современной Белоруссии: «Отче наш, избави нас от лукавого». Лукавым зовется сам дьявол, и от него ведутся искушения. «Лукавый порождает жадность и страсть к власти. Дьявол — это когда власть достается жесточайшими расправами над невинными».

 

Мечта

«Для меня вопрос времени, когда я со спокойной душой могу взять рюкзак и пройти много интересных мест. Меня интересует не только нетронутая природа, но и города. Прага очень красивая, здесь здания выглядят старыми, но не заброшенными и не забытыми — люди сохраняют их естественную красоту. Это радует больше всего».