The following text is not a historical study. It is a retelling of the witness’s life story based on the memories recorded in the interview. The story was processed by external collaborators of the Memory of Nations. In some cases, the short biography draws on documents made available by the Security Forces Archives, State District Archives, National Archives, or other institutions. These are used merely to complement the witness’s testimony. The referenced pages of such files are saved in the Documents section.

If you have objections or additions to the text, please contact the chief editor of the Memory of Nations. (michal.smid@ustrcr.cz)

Vladimir Ivanovič (Владимир Иванович) Romanovskij (Романовский) (* 1941)

• родился 2 октября 1941 года в ГУЛАГе под Магаданом в семье репрессированных Романовского Ивана Фёдоровича и Добровой Валентины Николаевны +в 1958 году заканчивает школу и уезжает из села. +поступает в магаданский филиал Всесоюзного заочного политехнического института +переезжает в Минск и поступает в Радиотехнический институт +работал в Минском конструкторском бюро вычислительных машин +возглавляет комиссию Объединенной гражданской партии по реабилитации жертв политических репрессий.

• изучает проблему советских репрессий

• руководит белорусским отделением российского «Мемориала»

• живёт в Минске

Příběh v ruskojazyčné verzi následuje po verzi české

 

Vyrůstal ve stáji uprostřed dobytka

Vladimír se narodil v říjnu roku 1941 v lágru poblíž Magadanu.

Bylo to v době, kdy Sovětský svaz vstoupil do války s nacistickým Německem. Vůdcem byl Josif Visarionovič Džugašvili, známý jako Stalin. Navzdory oficiálnímu zrušení gulagů v roce 1960 lágry ve skutečnosti pokračovaly s méně krutým režimem do konce komunistického režimu. To bylo Vladimírovi již 50 let. Když se v roce 1941 narodil, jeho matka, mladá učitelka, si v gulagu právě odpykávala trest za „protisovětské aktivity“. Maminka nesměla Vladimíra vychovávat. Výchovu chlapce místo ní převzala „teta“ Líza, která si svůj trest již odseděla. Líza pracovala jako hlídačka na statku.

Vladimír vyrůstal ve stáji uprostřed dobytka. «V lágru pro mě nebylo místo, nemohl jsem bydlet na baráku. Mé vzpomínky počínají zhruba od mých tří let. Pamatuji si, že bylo příšeří, žárovky sice svítily, ale jen slabě. Byla tam nějaká chodba, nalevo od ní kuchyň a kádě, ve kterých se cosi vařilo. V těchto kádích jsem spal. A vedle stály krávy. Také si vzpomínám, jak sedím uprostřed nějaké ohrady a blíží se ke mně kráva. Strachy jsem zmodral. Křičím zděšením a vidím, jak moje matka vybíhá ze vrat. To mi byly zhruba čtyři roky. Je dost možné, že přicházela z lágru, aby mě nakrmila.“

 

Maminka

Valentina Nikolajevna Dobrova žila se svým otcem a nevlastní matkou v Dněpropetrovsku. Když byla v šesté třídě, odešla z domova. Dostala se do Novorosijska a poté, co předstírala, že je sirotek, dostala se do dětského domova. Valentina po ukončení školy nastoupila na pedagogickou univerzitu, na katedru literatury a historie. Disponovala pěkným hlasem, proto jí učitelé doporučovali, aby se dala na zpěv. «Ale moje matka si říkala: ‘Copak já, takový prcek, můžu přijít na jeviště?’” Snila o tom, že se po studiích vydá do Leningradu na Gercenův pedagogický institut, ale ředitel školy jí poradil, aby odešla na Dálný východ, což také učinila. Poslali ji na Sachalin, kde získala místo učitelky ve škole. Právě tam začala mít první potíže. “Jeden učitel se začal o moji maminku ucházet, ona však jeho náklonnost neopětovala. Byla zima roku 1937. Jednoho večera byl učitel v námluvách obzvláště vytrvalý, takže se ho matka rozhodla zastrašit. Řekla mu, že asi neví, s kým mluví, a že mu zavaří. Na závěr ještě dodala: ‘Jen do toho, napiš o tom.‘ Učitel odpověděl: ‘Dobře, napíšu.‘“

 

Matčino zatčení

O několik dní později si pro Valentinu přišli vojáci. Vyslýchali ji, vyptávali se, v jakých organizacích byla zapojena, a vyhrožovali jí zastřelením. Odsoudili ji k sedmi letům vyhnanství do pracovních lágrů a k pěti letům omezení občanských práv, což znamenalo ztrátu volebního práva, nemožnost vykonávat volené funkce, omezení rodičovských práv a nemožnost hledat zaměstnání. V prosinci roku 1937, spolu s dalšími zatčenými a s doprovodem konvoje, absolvovala stokilometrovou cestu přes celý Sachalin. “Maminka vzpomínala, jak kráčeli ve sněhu. Později si vzpomněla, že když procházeli jednou vesnicí, poznala ji jistá její známá, učitelka z dětského domova. Vyskočila: ‘Valjo, co se ti stalo? Co je s tebou?‘ To byl poslední známý člověk, kterého moje maminka potkala. Ze Sachalinu ji poslali do magadanských lágrů, které patřily k nejhorším lágrům Gulagu. Čím vším tam musela být: zdravotní sestrou v nemocnici, uklízečkou, zemědělskou dělnicí. Poté ji přesunuli na zemědělské práce do ženského lágru v Talonu.”

 

Otec

Vladimírův otec Ivan Fedorovič Romanovskij pocházel z okolí Volgogradu. “Narodil jsem se do vesnického hospodářství, do velké rodiny. Otce poslali do Stalingradu na technickou kovoobráběčskou školu. Zatkli ho, když absolvoval čtvrtý ročník a připravoval se k dokončení studia. Důvodem byl jeho projev na schůzi Komsomolu. V té době se stále jen dokola mlelo, jak je vše v pořádku a úspěšné, ačkoliv otcův bratr zahynul hladem. Otec se na schůzi postavil a zeptal se: ‘Proč tedy můj bratr zemřel hlady?‘ Nikdo neodpovídal, proto promluvil podruhé, skutečně již velmi rozrušený. Otec byl povahou spíše tichý, žádný revolucionář. Tehdy se však neovládl. Vrátil se na ubytovnu a za tři hodiny si už pro něj přišli dva lidé se slovy: ‘Kdo je Romanovskij? Předejte někomu učebnice a pojďte s námi.‘ A hotovo, člověk zmizel. Psal se rok 1936, tehdy se ještě na smrt neposílalo.

Otce v jeho pouhých dvaceti letech poslali na tři roky do dolů na Kolymě, což byly pro režim důležité pracovní lágry Gulagu. Příbuzní o jeho osudu nevěděli vůbec nic, teprve za čtyři roky se k nim doneslo, kde se nachází.“

 

Doly na Kolymě

Během práce v dolech se u Vladimírova otce začala objevovat sněť. «Táta nebyl vzrůstem velký, byl spíše menší. Možná i proto se nad ním lékař v nemocnici slitoval, nohu mu operoval a začal ho léčit. Aby se noha lépe zahojila, doporučil mu lékař, aby hodně dělal dřepy. To bylo pro něj obtížné. A když léčbu ukončil, znovu otci vyhrožovali pobytem v dolech. To by pro něj znamenalo konec, nevyhnul by se kurdějím.” Z dolů se Vladimírův otec zachránil pouze díky šťastné náhodě. V táboře se konal nábor na zemědělské práce. Vedení dolů vězně seřadilo a začali se vybírat vhodní kandidáti. “Nevysoký otec stál ještě ke všemu v druhé řadě. Voják ho přelétl očima a šel dál, pak se ale vrátil a řekl otci: ’Vystup z řady.‘ Co by to mohlo být, když ne osud? Tak se v roce 1938 nakonec dostal do vesnice Talon, kde začal pracovat v blízkém ženském lágru. Ženy v něm pracovaly v zemědělství. Seznámil se tam s mojí matkou.“

 

Sňatek rodičů v lágru

Vladimírův otec bydlel blízko lágru. Svůj trest si sice již odpykal, ale domů se vrátit nesměl – omezili mu osobní práva, nesměl kamkoli odjíždět a hledat si zaměstnání. Pro lidi jako byl on vybudovali kolem lágru domy, v každém z nich žily dvě rodiny. Půlku jednoho z takových domů obsadil i Vladimírův otec. Žil tam a vykonával pomocné práce v zemědělství. “V lágrech bylo zvykem uzavírat sňatky. Mámě řekli, že tam pracuje jakýsi Ivan, který se o ni uchází. Maminka později vyprávěla, jak se spolu milovali ve stodole a jak je u toho přistihl dozorce. Choulili se spolu v rohu, když do stodoly vtrhl dozorce a řekl: ‘Vím, že jste tady, pojďte ven!‘ Nebylo by neobvyklé, že by je byl mohl i zastřelit. Bydleli pak blízko sebe. On v osadě a ona uvězněna v lágru. Byli „svoji“. Je to pochopitelné - věc mládí. Příroda si to diktuje sama. Lidé pro lásku i umírají.” 

 

Dětství

Vladimírovu matku propustili v lednu 1945. Konečně mohla vychovávat svého syna. Jelikož ale nezískala svá občanská práva plně nazpět, byla nucena zůstat v Taloně, v uzavřené vesnici čtyřicet kilometrů od Ochotského moře, obklopena tajgou. Tak Vladimír vyrůstal. V teplejším počasí chodíval s otcem na ryby k řece Taui a na lov. Hráli si s kamarády a běhali se dívat na lágr, který se nacházel kilometr od vesnice. “Pamatuji si jednu scénu, kdy chytili uprchlého vězně. Kluci křičeli: ‘Teď ho přivedou!’ Hrozně nás to zajímalo, ač jsme se uprchlíků velmi báli. A skutečně utečence přivlekli, celého zbitého. Ostatní vězni stáli ve dvou řadách před branou do lágru. U vchodu strážci uprchlíka zastavili a začali ho bít. Nevím, čím to všechno skončilo, ale vím, že jsem odtamtud utekl domů v slzách a máma se mě ptala: ‘Co se děje?‘ Když jsem to vyprávěl, rozplakala se.“ Všechny tyto scény z Talonu děti vnímaly jako běžnou součást života.

 

Dětský domov NKVD

Jako dítě si Vladimír nikdy nepoložil otázku, proč žije v uzavřené vesnici. Proč poblíž umístili dětský domov NKVD, pro děti těch, kteří si odpykávali tresty v lágru. Maminka mu zakázala do dětského domova chodit, ale Vladimír se stejně s dětmi z dětského domova setkával v obci, kde se po ukončení čtvrté třídy učil v internátní škole. Žil s dětmi z dětského domova pod jednou střechou celý rok. Děti z dětského domova byly kruté. Vladimír se často vracel domů s popáleninami na rukou a na nohou. Děti si v noci navzájem vkládaly mezi prsty papír a zapalovaly ho. “Až v šesté třídě mi došlo, že není něco v pořádku. Už jsem věděl, že mí rodiče byli ve vězení, uvědomil jsem si, že toto není život, ale jakýsi útlak. Velitel lágru k nám přicházel na návštěvu a já viděl, že je nějak jiný. Pomalu mi docházelo: Proč jsou mí rodiče ve vězení? Vždyť jsou to tak hodní lidé! Nikdy jsem z jejich úst neslyšel jediné sprosté slovo. Moje matka měla všude velkou autoritu: vystupovala se zpěvem v místním klubu a v kolonii, musela často přidávat. Zdálo se mi, že uvěznění bylo něco nesprávného. Říkal jsem si, že až vyrostu, najdu ty strejce a tetky a pomstím se.”

 

Rehabilitace

Vladimírovu matku velmi trápilo omezení občanských práv. Mohla se stát zpěvačkou, studovat, vylepšovat si kvalifikaci. Namísto toho strávila celé své mládí v lágru a neměla právo odtamtud odjet. Po projevu Nikity Chruščova na XX. sjezdu KSSS dne 25. února 1956 odhalujícím Stalinův kult osobnosti požádali Vladimírovi rodiče o rehabilitaci. 

«Matka byla rehabilitována v roce 1957. Osvědčení o rehabilitaci, které rodiče obdrželi, však jejich život nezměnilo, pouze jim usnadnilo hledání zaměstnání. Otec již od roku 1952 řídil v kolchozu hřebčín a vydělával slušné peníze. Jakmile rodičům navrátili občanská práva, uvědomili si, že nemají kam jít. Jít za otcem do kolchozu maminka nechtěla. Zůstali tedy bydlet nedaleko lágru.“ Vladimírova matka pracovala nějakou dobu jako zpěvačka ve strážním oddílu. Pak začala uklízet v dětském domově NKVD. Otec jí potom zařídil práci v hřebčíně.

Později se přestěhovali do Rigy. Navzdory tomu, co je potkalo, zůstali komunisty. „Jednou, bylo to někdy v roce 1991, se matka obrátila v ruštině na prodavačku, a ta jí nelichotivě odpověděla v lotyštině.“ Bylo to v době hospodářské perestrojky řízené Michailem Gorbačovem a rozpadu sovětského impéria, kdy se bývalé sovětské republiky začaly od Ruska emancipovat. Lotyšsko spolu s pobaltskými státy tak učinilo v roce 1990.

Matka se dlouho nerozmýšlela a Lotyšsko opustila. Nejprve se s otcem usadili v Orše, později se přestěhovali do Volgogradu. Vladimírův otec zemřel v roce 2001, jeho matka v roce 2006. Krátce před svou smrtí roztrhala všechny rodinné fotografie a zničila všechny písemnosti připomínající lágr. Pravděpodobně z důvodu obavy z dalších represí, kdyby úřady tyto rodinné památky získaly.

 

Doba po lágru

Vladimír absolvoval školu v roce 1958 a opustil Oršu. Přihlásil se k dálkovému studiu magadanské pobočky Všesovětského polytechnického institutu. Poté se přesunul do Minsku, kde nastoupil do zaměstnání v Ústavu radiotechniky. V Minsku také potkal svou budoucí manželku. Pracoval v Minské konstrukční kanceláři počítačových strojů. Navzdory tomu, že Vladimír znal svůj původ, toto téma ho příliš nezajímalo. “Věděl jsem, že moji rodiče byli odsouzeni, ale pak jsme se prostě míjeli, vždyť jsem odjel jinam. Toto téma u mě načas ustoupilo do pozadí, nebyl prostor se tím zabývat, ale původ se sám připomínal. Při hledání zaměstnání jsem vždy naznačoval, že rodiče byli odsouzeni a rehabilitováni. Když mě počátkem 70. let poslali na brigádu do Československa, městský výbor si vyžádal o mých rodičích informace. Doma jsem poprosil mámu o osvědčení o jejich rehabilitaci. Nato se maminka rozplakala: ‘Takže i tebe to pronásleduje.‘ Mámu to dovedlo k hysterickému záchvatu. Bála se, že mě vyhodí z práce.”

 

Kuropaty

Kurapaty jsou zalesněná oblast na severovýchodní hranici Minsku, kde byly objeveny masové hroby popravených lidí, obětí stalinských represí. Vladimír se dnes zabývá studiem svědectví perzekvovaných osob v Sovětském svazu, vyhledává informace o své matce a zabývá se uchováváním vzpomínek na nevinné lidi zavražděné v Kurapatech sovětským režimem. Řídí běloruskou pobočku ruské iniciativy Memorial, vede komisi Sjednocené občanské strany pro rehabilitaci obětí politických represí. “Začal jsem jednat, abych nedopustil vymazání těchto událostí z paměti národa a společnosti. Je to moje povinnost vůči rodičům. Kurapaty, to je památka na lidi zavražděné bestiálním režimem. Je to symbol bezpráví a kanibalismu. Úřady o zločinech sovětského represivního aparátu po více než dvacet let mlčely a občané Minsku chodili do Kurapat pouze opékat šašlik. Vladimír spolu se svými příznivci organizuje v Kuropatech a Malém Trostinci, na území bývalého tábora smrti, úklid tohoto území. «Dostal jsem nápad pozvat místní obyvatele a udělat tam pořádek. V této době jsme vyčistili deset hektarů lesa. Byla tam v podstatě skládka. Abych byl upřímný, nasbírali jsme mimo jiné celý kbelík kondomů.“ 

Vladimír je vážně nemocný, hlásí se vysoký věk a objevilo se u něj zhoršení krátkodobé paměti. Za jeho činnost ho úřady opakovaně pronásledovaly, trestaly vězněním a pokutami.

 

 

Ruskojazyčná verze příběhu:

Владимир родился в октябре 1941 года в ГУЛАГе под Магаданом — там отбывала наказание за «антисоветскую деятельность» его мама — молодая учительница. Заниматься воспитанием маленького Володи мама не имела права, вместо нее воспитанием мальчика занималась отсидевшая свой срок тетя Лиза, которая работала смотрительницей на хоздворе. Свидетель рос и жил в хлеву среди скота. «Мне в лагере места не было, в бараке я не мог находиться. Я начинаю себя помнить примерно с трех лет. Помню, темно. Электрические лампочки горят, но немного. Какой-то проход, а слева — кухня, чаны стоят, в которых что-то готовится. А здесь стоят коровы. И я спал на этих чанах. Еще помню, как сижу в середине загона, где скот держат, и ко мне идет корова. Мне страшно до посинения. Я ору и только вижу, как от ворот бежит мама. Мне годика четыре было. Больше ничего не помню. Возможно, она приходила меня кормить из лагеря»

 

Мама

Доброва Валентина Николаевна жила в Днепропетровске с отцом и мачехой. В шестом классе ушла из дома. Добралась до Новороссийска, а потом, прикинувшись беспризорной, пошла в детский дом, где и стала жить. После окончания школы Валентина поступила в педучилище — на отделение литературы и истории. У нее был хороший голос, и педагоги советовали строить карьеру певицы. «Но мама подумала: что это я, такая маленькая пигалица, выйду на сцену? Она мечтала ехать после учебы в Ленинград в Институт Герцена, но директор училища посоветовал ей отправиться по разнарядке на Дальний Восток. Так мама свидетеля и поступила. Ее отправили на Сахалин, где она и устроилась работать учителем в школе. Именно там с ней и случилась беда. «Один педагог начал приставать к маме, взаимностью она не отвечала. Была зима 1937 года. Однажды вечером педагог был особенно настойчив в «ухаживаниях», и мама решила его запугать. Сказала, что он не знает, с кем связался, и она его сгноит. А в конце добавила: «Вот иди и пиши об этом». А педагог ответил: «Хорошо. Напишу».

 

Арест матери

Через несколько дней за Валентиной пришли военные. Ее допрашивали, выпытывали, в каких организациях она состоит, угрожали расстрелом. Ее осудили на семь лет лагерей и пять лет поражения в правах (что обозначает невозможность голосовать, принимать выборные должности, лишение родительских прав, невозможность устроиться на работу). В декабре 1937 года вместе с другими арестованными она в сопровождении конвоя прошла 100 километров пешком по Сахалину. «Шли по снегу. Мама потом вспоминала, как проходила через одно село, и ее увидела знакомая учительница, тоже детдомовка. Выскочила: «Валя! Что с тобой? Что?!» Это была последняя знакомая, которую видела мама. Из Сахалина её отправили в магаданские лагеря. Кем она только не работала: санитаркой в больнице, уборщицей, на полях. А потом ее отправили в женский лагерь в Талон на сельхозработы»

 

Отец

Отец Владимира, Романовский Иван Федорович, был из-под Волгограда. «Родился в хуторе, в большой семье. Отца моего единственного отправили в Сталинград, в техникум по обработке металла. Когда он заканчивал четвертый курс и готовил диплом, его арестовали. Арестовали за то, что выступил на комсомольском собрании. Тогда только и шумели, как вокруг всё хорошо, а у папы накануне умер от голода брат. Он поднялся и спросил: «А почему мой брат умер от голода?» Ему ничего ответили. Он второй раз выступил — возбужденный, естественно. Вообще папа по натуре был тихим, не революционный тип. А тут не выдержал. Вернулся в общежитие, через три часа к нему пришли двое и спросили: «Кто Романовский? Отдайте кому-нибудь учебники, пройдемте с нами». И всё — исчез человек. Это был 1936 год, тогда на смерть еще не отправляли. Папу сослали на три года на прииски на Колыму. Ему было 20 лет. Родственники не знали ничего о его судьбе вообще. Только через четыре года им стало известно, где он находится»

 

Прииски

На приисках у Ивана Федоровича началась гангрена. «Роста папа был небольшого — был мелким. Может, потому его и пожалел больничный фельдшер, который прооперировал ногу и начал его лечение. Чтобы нога лучше заживала, фельдшер велел папе много приседать, что давалось ему с трудом. А когда лечение закончилось, папе снова грозили прииски, но тогда бы ему точно был конец — могла начаться цинга» От приисков Ивана Федоровича спас счастливый случай: в лагере шел набор на сельхозработы. Арестантов построили в ряд, стали выбирать подходящие кандидатуры. «Отец и так невысокий, так еще во втором ряду стоит. Военный скользнул глазами и пошел дальше. А потом вернулся и говорит отцу: «Выходи». Что это, как не судьба? В результате он попал в 1938 году в поселок Талон и стал обслуживать женский лагерь, который был рядом. Там женщины жили, которые занимались сельским хозяйством. Так он и познакомился с моей мамой»

 

Женитьба родителей в лагере

Иван Романовский жил недалеко от лагеря. У него уже закончился срок, но вернуться домой он не мог — был поражен в правах и не имел права куда-либо уезжать и устраиваться на работу. Специально для таких, как он, вокруг лагеря были построены дома, в каждом из которых проживали по две семьи. Половину одного такого дома и занял Иван Федорович. Он остался жить и работать на подсобных работах в сельском хозяйстве. «Была такая манера в лагерях женить. Маме сказали, что есть такой Иван в обслуге, который на нее засматривается. Мама рассказывала потом, как они «женихались» и как их ловил надзиратель. Забивались в какой-то угол, а вахтер дверь открывает в сарай и говорит: «Я знаю, что вы здесь, выходите!» Нормальный, мог и под винтовку взять. Жили они рядом: он — на поселении, а она — заключенная. Их «поженили». Дело молодое — понятное. Природа свое диктует. Люди на смерть идут из-за любви»

 

Детство

Маму Владимира освободили в январе 1945-го, и она смогла самостоятельно воспитывать сына. Так как она была поражена в правах — была вынуждена остаться в Талоне — в закрытом поселке, в 40 километрах от Охотского моря, в окружении тайги. Владимир рос. В теплое время года ходил на рыбалку с отцом на реку Тауй и на охоту. Играл вместе с друзьями, а еще они бегали смотреть на лагерь, который находился в километре от поселка. «Я помню одну сцену — поймали беглеца. Пацаны кричат: «Сейчас приведут!» А нам же жутко интересно: беглецов мы страшно боялись. Действительно ведут. Весь избитый. Стоят заключенные в два ряда перед воротами в лагерь. У входа охранники беглеца остановили и стали его избивать. Не знаю, чем всё это кончилась, но я в слезах побежал оттуда домой. Мама спросила: «Что такое?» Я рассказал. И она заплакала». Все эти эпизоды из Талона воспринимались детьми, как обычная жизнь.

 

Детский дом НКВД

 В детстве Владимир не задавался вопросом — почему он живет в закрытом посёлке? Почему вблизи находится находился детский дом НКВД, где живут дети отбывающих наказание в лагере. Мама запрещала приближаться к этому детскому дому, Владимир все равно встретился с этими детьми в поселке, где находилась школа -интернат, в которой учился Володя, после 4 класса. Свидетель жил с детдомовцами под одной крышей целый год. Дети из детского дома были жестокими - домой Владимир возвращался с ожогами пальцев рук и ног — детдомовцы ночью вставляли между пальцами бумажки и поджигали. «Мне тюкнуло в голову только в шестом классе, что что-то не так. Я уже знал, что мои родители были в тюрьме, осознавал, что это не просто жизнь, а принудиловка. Начальник лагеря бывал у нас в гостях. Я видел, что он другой. И меня вдруг осенило: а за что сидели мои папа и мама в тюрьме? Они же такие хорошие люди! От них я никогда не слышал ни одного матерного слова. И вообще мама пользовалась громадным авторитетом: давала концерты в местном клубе, в колонии, на бис ее вызывали. Мне казалось, что это неправильно. Я думал, что вырасту, найду этих дядь и теть и отомщу»

 

Реабилитация

Валентину Николаевну очень беспокоило поражение в правах. Она могла стать певицей, учиться, повышать квалификацию. а вместо этого провела всю молодость в лагере, и не имела права оттуда уехать. После выступления Никиты Хрущева на XX съезде КПСС с докладом о культе личности Сталина родители Владимира подали документы на реабилитацию. «Мать реабилитировали в 1957 году. Но эта справка не меняла жизни родителей - она всего лишь облегчала трудоустройство. Уже в 1952 году отец заведовал конефермой в совхозе и хорошо зарабатывал. Когда их восстановили в правах, они поняли, что ехать им и некуда. Отправляться на хутор к отцу маме не хотелось. Так они и остались жить неподалёку от лагеря». Какое-то время Валентина работала певицей при отряде охраны. Потом стала уборщицей в детском доме НКВД. Затем муж устроил её работать в конюшню. Уже позже они перебрались жить в Ригу. Несмотря на случившееся с ними, они оставались коммунистами. «В 91-м году мама обратилась к продавщице по-русски, на что та нелестно ответила на латышском языке. Недолго думая, мама собрала вещи и уехала из Латвии. Вместе с отцом они сначала поселилась в Орше, а потом перебралась в Волгоград». Иван Фёдорович умер в 2001 году, а Валентина Николаевна — в 2006. Незадолго до смерти она разорвала все семейные фотографии, уничтожила все записи, с воспоминаниями о лагере.

 

После лагеря

Владимир в 1958 году окончил школу и уехал из села. Поступил в магаданский филиал Всесоюзного заочного политехнического института. Затем приехал в Минск и поступил в Радиотехнический институт. В Минске он познакомился со своей будущей супругой. Работал в Минском конструкторском бюро вычислительных машин. Несмотря на то, что Владимир знал о своем происхождении — эта тема особенно его не интересовала. «Я знал, что родители были осуждены, но дальше мы просто не пересекались, я ведь уехал. Эта тема ушла на второй план, не было времени исследовать, но происхождение само напоминало о себе. При устройстве на работу я указывал, что родители были осуждены и реабилитированы. А когда в начале 1970-х меня взяли в бригаду для выезда в Чехословакию, горком затребовал сведения об отце и матери. Дома я сказал, что мне нужна мамина справка о реабилитации. И тут она в слезы: «Вот и на тебе это сказалось!» Для мамы это была целая истерика. Боялась, что меня не выпустят»

 

Куропаты

Сегодня Владимир изучает дела советских репрессированных, ищет сведения о своей матери, отстаивает память невинно убитых в советское время в урочище Куропаты (лесное урочище на северо-восточной границе Минска, где были обнаружены массовые захоронения расстрелянных жертв сталинских репрессий). Руководит белорусским отделением российского «Мемориала», возглавляет комиссию Объединенной гражданской партии по реабилитации жертв политических репрессий. «Я начал действовать, чтобы не дать затушевать эту память. Моя деятельность — это долг перед родителями. Куропаты — это люди, уничтоженные зверским режимом. Это символ беззакония, людоедства. Больше 20 лет власти молчали о преступлениях советской карательной машины, а минчане ездили в Куропаты, чтобы делать там шашлыки» Вместе со сторонниками Владимир проводит в Куропатах и Малом Тростинце (территория бывшего лагеря смерти) т.н. толоку - уборку территории. «У меня появилась идея устроить там уборку, пригласить местных жителей. За это время мы очистили десять гектаров леса. Фактически там была свалка. Честно говоря, только одних презервативов ведро вытащили» Владимир тяжело болеет — сказывается возраст, появились проблемы с короткой памятью. Неоднократно подвергался репрессиям со стороны властей за свою деятельность - аресты, штрафы.