«Дело в том, что после войны очень много евреев вернулось на свои старые места, но квартиры были заняты. Кто уступит квартиру, где ты 2-3 года жил. И тебе больше некуда идти. Начались трения и довольно большие. Почему знаю — в нашем же доме на втором этаже. В конце концов, они сделали так — разделили на две части, и новые жильцы остались и старые. А во многих местах просто не пускали. Евреи куда? Начали жаловаться Михоэлсу в «Еврейский антифашистский комитет». Михоэлс начал трясти правительство — он был большая величина. Его весь мир знал. Но руководству это не очень нравилось. Решили, что его надо убрать. Здесь его убили в Минске. Был вопрос ехать в Вильнюс или в Минск. Он выбрал Минск. То, что сделали с ним в Минске — вы не хуже меня знаете. После этого начались трения. А потом началась другая история — возникновение Израиля. Арабо-израильские войны. И если вначале советский союз стоял на стороне Израиля, то он почему-то после этого взял и повернулся другой стороной — стал поддерживать арабов. Начались антисемитские движения».
«Стало тяжело, когда «Еврейский комитет» разгромили, когда Соломона Михоэлся убили. После этого начались притеснения на месте. После «Еврейского комитета» начало изменяться отношение к евреям. Не гласно — а между собой. С работой стало тяжелее. Кто работал — тот работал, а дальше сложнее. Говорят, были негласные указания: “Кто работает, тот пусть работает, но не двигать”».
«И мы рванули за этими ребятами, которых вел «проводник». Но они уже ушли далеко вперед. Мы оторвались от них. Мы шли по улице Заславской в район Кирпичного завода. И начались вопросы людей, которые за нами пошли, кто же теперь нас поведет? Многие хотели уйти назад в гетто, мол, дождемся другого случая. Не каждому дана смелость. Мама была решительная женщина. Говорит, кто хочет пусть идет в гетто, а я пойду. “Лучше пусть меня пристрелят на ходу, чем я пойду в Яму”. Помню как сейчас все эти слова. И мы пошли. И все остальные пошли за нами. Мы знали, что нужно пройти мимо Кирпичного завода — там всегда были засады. Но проскочили. Проводники, когда приходили к нам — они рассказывали дорогу. Надо было через железную дорогу перескочить. Не знаю как — но нам повезло. Мы подошли к железной дороге, засели там. И в это время с одной стороны и с другой стороны пошли навстречу два поезда — один на фронт, другой с фронта. И они когда прошли, охрана успокоилась, и мы сумели проскочить через железную дорогу. Мама знала несколько названий сел, куда надо идти. Основное было Старое село. Подходим к какому-то селу, к крайней хате. Все спрятались в стороне, мы вдвоем с мамой постучали в окошко — как пройти».
«Когда случился страшный четырехдневный погром, мы сумели спрятаться в «малине» (потайное комната). Ребята сделали «малину». Так как мы жили в чердачном помещении, они сделали «малину» в откосе, на уровне метра. Сверху была железная крыша, температура под 30 градусов. Мы забились туда. Парень только успел схватиться за ручку и закрыть дверцу, и у этой дверцы оказались полицаи. Мы различали только русскую и украинскую, а там еще были прибалты — для нас это все были немцы. Что-то они искали, били, но, слава Богу, не нашли нас. В это время как раз брату исполнился год. Он родился 25 июля, ему был год и три дня. Ему ж при такой жаре не объяснишь, что надо молчать. Он начал сопеть. Ему положили руку на лицо, чтобы он замолчал. Когда они ушли — все, он кончился. К сожалению. Я остался один. Брата не стало. Так ему имени и не дали. Мама все рассчитывала, что она с кем-то договорится, чтобы его передать из гетто в Русский район, поэтому она его не хотела приучать к какому-то имени — мало ли чего. Четыре дня мы сидели в малине. Первую ночь мы вылезли, хотели войти в свою комнату — там жили мы, еще одна семья и двое ребят. Но там оставался больной парень — его пристрелили на месте. Мы боялись и спрятались на чердак. В 5 утра уже опять побежали полицаи и кричали “Жиды выходите, все кончилось”. Наверно кто-то вышел, но мы спрятались и так и сидели. И так продолжалось четверо суток каждый день. Колонны рабочих не назад в гетто не идут — мы решили, что гетто уже вообще нет».
Яков Владимирович Кравчинский родился 25 октября 1933 г. в Минске, тогдашней БССР. Мать Дора Тевелевна из еврейской семьи Розы и Тевья Штейн из поселка Лоша Узденского района — работала на швейной фабрике. Отец Владимир Иосифович Кравчинский, уроженец еврейской семьи Ривки Кравчинской из г. Витебска — был заведующим хлебным магазином. В июне 1941 г. отца призвали в армию, мать на восьмом месяце беременности и Яков оказались в Минском гетто. Отец с призывного пункта сразу попал в лагерь для военнопленных. Совершил побег и поселился в гетто с семьей. Брат Якова родился в гетто 25 июля 1945 г. Отец вошел в подпольное движение в гетто и в апреле 1942 г. бежал к партизанам, когда фашисты напали на след подпольщиков. Во время четырехдневного погрома, который начался в гетто 28 июля 1942 г., Яков с матерью и братом прятались в «малине» (потайной комнате), годовалый брат там задохнулся. Мать с Яковым 30 апреля 1943 г. совершила побег из гетто в партизанский лес. Благодаря ее решительности, спаслись еще десять человек, которые увязались за ними. Они нашли партизанский отряд Зорина и на следующий день отец их забрал в отряд Ганзенко. Отец был в партизанском отряде подрывником. После освобождения Белоруссии, семья вернулась в Минск. Яков окончил школу и Гомельское радиотехническое училище войск ПВО. Служил в секретной части ПВО в г. Дрогобыч Львовской области. В 1975 г. уволился из армии, вернулся в Минск, на пенсии работал. В 1994 г., после смерти жены Беллы Моисеевны, так же узницы гетто, Яков Владимирович занимается общественной работой. Написал книгу о пребывании в гетто, выступает с лекциями в Минском и Дортмундском центре «Историческая мастерская», принимает участие в акциях, памяти жертв Холокоста. Сын Анатолий Кравчинский с семьей живет в городе Эссен в Германии.
